Беспредел
Шрифт:
Надо признаться, моя речь никаких восторгов не вызвала. Кто-то похлопал для приличия, но физиономии у всех оставались весьма постными. Мой призыв к свободному труду явно никого из присутствующих не обрадовал. Никто из них работать не хотел, особенно топором и мушкетом.
Моя речь Топчаку, видимо, тоже не очень понравилась, но презентации он любил, как никто. Вообще, сейчас в России презентации устраивались по любому случаю, особенно, если при этом можно было шикануть перед иностранцами, а заодно и вытрясти из них валюту. На фоне общей беспросветной жизни в стране с полуосвещенными замусоренными городами
Мне вручили пригласительный билет на очередную презентацию, которая должна была состояться завтра в Мариинском дворце по случаю открытия в городе какого-то очередного совместного русско-американского предприятия. Но и выставка тоже не осталась без презентации.
В одном из смежных помещений, украшенных гобеленами и золочеными канделябрами, был накрыт стол на несколько избранных человек, в число которых попал сам мэр, откуда-то появившийся директор Балтийского пароходства Марченко, еще несколько человек с номенклатурными лицами, а также Крис, Крамп и я. Крис выразительно показала мне глазами на дверь. Воспользовавшись некоторой суматохой, неизбежной перед началом любого банкета, мы выскользнули из гобеленовой комнаты, прошли несколько залов, спустились куда-то по лестнице, гораздо более скромной, чем парадная, и, пройдя по длинному темному коридору, вошли в помещение, уставленное шкафами и стеллажами.
— Лена, — позвала Крис, — ты здесь?
Откуда-то из-за стеллажей появилась женщина лет сорока с приятным, но каким-то усталым лицом. Я обратил внимание, что в последние годы у русских женщин, независимо от возраста усталые лица, какие бывают у людей, переставших понимать, во имя чего они живут. У Лены с Крис, я заметил, были очень хорошие отношения, поскольку они даже расцеловались.
— Познакомься, — сказала Крис на своем ужасном русском, — это мой друг Майк.
— Очень приятно, — ответила Лена.
Я скромно кивнул.
— Майк очень бы хотел посмотреть, — продолжала Крис, — те старые французские гравюры, которые ты мне недавно показывала. Помнишь, там парижские сцены времен Людовика XV?
Лена внимательно взглянула на меня.
— Вы тоже интересуетесь историей Франции до начала эпохи Французской Революции?
Слово "тоже" говорило о том, что именно этим интересовалась Крис.
— Да, — соврал я, — мне даже предстоит написать диссертацию о том, как Людовику XV удалось подставить под гильотину вместо себя Людовика XVI.
Лена улыбнулась:
— Это было несложно, поскольку Людовик XV умер своей смертью.
— Вовремя умереть —
Между тем Лена выдвинула в одном из шкафов широченный ящик, где лежали гравюры французских мастеров середины XVIII века. Сюжеты были, в принципе, очень однообразны. Во всяком случае, для такого дилетанта, как я. Дворцы, кареты, лошади, кавалеры в треуголках с хилыми шпажонками, дамы в пышных платьях с немыслимыми прическами, мраморные лестницы и колонны, дубы с роскошными до неправдоподобия кронами.
— Вот он, — неожиданно воскликнула Крис, — вы видите его, Майк?
Под гравюрой была подпись — "Приезд мадам и месье Дофин в Версаль на королевский обед по случаю блистательной победы Его Величества над парламентом 20 января 1771 года".
Дофин, будущий Людовик XVI, галантно подавал руку вылезающей из кареты Марии-Антуанетте. Все кругом застыли в поклонах. Но все это было, как говорится, на заднем плане. А на переднем плане, спиной к высочайшим особам, в треуголке и парике стоял Койот, смотря на меня с каким-то непонятным вызовом.
— Кто это такой? — спросил я у Лены, нетактично указывая пальцем на Койота.
— Это? — Лена пожала плечами. — Не знаю. Видимо, какой-то швейцарский гвардеец. Он стоит спиной к карете, с покрытой головой. Наверное, кто-то из охраны дворца.
— Если он часовой, то почему у него нет не только мушкета или алебарды, но даже шпаги, — возразил я, — и вообще часовые никогда не стояли в такой позе, скрестив руки на груди. Вот часовые, видите. Они стоят вдоль решеток дворца, а часть выстроилась шпалерой от кареты до входа во дворец. И все салютуют оружием. А этот что?
— Мы никогда не обращали внимания на подобные детали, — призналась Лена, — право, не знаю. Впрочем, этот персонаж есть и на других гравюрах.
Она переложила несколько листов и показала мне еще одну гравюру. На ней Койот в треуголке и жабо шел по аллее красивого парка, а чуть позади его шла дама с изящным солнечным зонтиком. Когда я ее увидел и разглядел, то уже не сомневался в том, что я рехнулся, видимо, от переутомления. Я поморгал главами, потряс головой, как конь, закрыл и открыл глаза, вспоминая, пил я сегодня или нет, а затем снова уставился на гравюру.
— Что с тобой, Майк? — встревоженно спросила Крис, явно заметив, что со мной творится нечто, что нельзя назвать даже сильным удивлением.
— Все о’кей, — сказал я и, взяв себя в руки, прочел подпись под гравюрой: "Мадмуазель Жаннета де Руа в парке Леманжо прогуливает свою любимую болонку Кути. 19 февраля 1772 года".
Я вначале не заметил никакой болонки и уже решил, что болонкой Кути на гравюре назван Койот, но, присмотревшись, заметил собачку, бегущую по обочине дорожки между Жаннетой и Койотом.
— Здесь также не сказано — кто он такой? — спросил я, хотя Койот меня интересовал уже гораздо меньше, чем женщина с болонкой.
— Но зато, — с некоторой торжественностью в голосе заявила Лена, — нам хорошо известно, кто эта дама.
— И кто же она?
— Это Жаннета де Руа — одна из самых знаменитых женщин Франции того времени. Красавица, в которую влюблялись принцы, поэтесса, которой завидовали все современники, не переставая восхищаться, философиня, ненавидимая церковью и преследуемая за связь с дьяволом.