Беспокойство
Шрифт:
Буянов долго и со знанием дела отчитывал меня. Это его право — он старший, третий год служит. Но я все еще нахожусь во власти воспоминаний и никак не могу понять смысл его нравоучений.
— Видишь сваи на той стороне?
Не сразу мне удается обнаружить сваи. Они торчат между камней, как жерла орудий, с наклоном от реки. Ну что ж, пусть себе торчат, видимо, здесь намеревались построить мост, а потом передумали. Для чего нам эти сваи и почему я должен их замечать?
— Переправляться будем здесь, более подходящего места не найти, — спокойно продолжает
Река по-прежнему лютует. Бег ее так стремителен, что, если пристально смотреть на воду, кружится голова. Замечаю под ногами толстое полено. Беру и швыряю в воду: оно мелькнуло и исчезло вдали, за поворотом, будто его взрывом отбросило.
— Силища, а? — замечает Буянов, поблескивая глазами.
Он сбивает пилотку на затылок, хмурит густые брови, распуская капроновую веревку.
— Как по-твоему, метров сорок будет?
— Будет, — отвечаю, прикинув на глаз расстояние до противоположного берега.
— И я так думаю. Сейчас заарканим сваю, а другой конец привяжем к дереву и — перемахнем.
Буянов привязывает к веревке камень, чуть отходит от берега, размахивается. С приглушенным свистом веревочный диск прорезает воздух и точно опускается на сваю. Убедившись в прочности обмотки, Буянов подмигивает мне:
— Находчивость, ловкость не божий дар, а прямой результат солдатского труда.
Я молчу.
— Первым будешь переправляться, — распоряжается Буянов. Он смотрит на меня испытующе. А позади нас шум, шум… Слышал я, что горные реки могут быстро взбухать, даже в ясную, солнечную погоду: где-то далеко, в верховьях, выпадает обильный, проливной дождь, по каменистым лощинам и расщелинам огромная масса воды устремляется в русло реки и совершенно неожиданно захлестывает, заполняет низовье. Невольно смотрю в небо: облака мчатся на север.
Мой взгляд перехватывает Буянов, но ничего не говорит, только сощуривает глаза: видимо, догадывается, о чем я думаю.
— Смотри и запоминай, — коротко говорит Буянов и подходит к берегу. Под тяжестью его тела канат провисает, и спина Буянова почти касается бешено мчащегося водяного потока.
— Вот так! — кричит Буянов. Проскользив метров пятнадцать, он возвращается на берег.
— Ну как, одолеешь? Только честно, прямо скажи… Сорвешься, как то полено закрутит, «мама» не успеешь крикнуть.
«Пугает, — мелькает в голове. — Ничего, мы тоже не из робких». В лицо дохнуло жаром. Отчего это? Расстегиваю ворот гимнастерки, почему-то перестаю слышать шум реки.
— Только не смотри на воду, не смотри, понял?
Повисаю на веревке.
— Ладно уж…
И больше ничего не могу сказать. Автомат у меня на груди. Быстро мчатся облака, легкие, невесомые и далекие-далекие. Поднатуживаюсь: рывок, второй, третий — пошел. Вода холодит спину, а лицо по-прежнему горит. Очень уж длинны эти сорок метров.
— Держись, крепче держись! — кричит Буянов, но голос его кажется мне шепотом.
Поток прижимает к берегу, упираюсь в скользкие камни, не решаясь выпустить веревку
— Ну здравствуй, дружок! Молодец! — хлопает он меня по плечу.
А река шумит и шумит, и нет ей удержу, нет покоя.
— Полдела свалили с плеч. — Буянов надевает компас на руку. — Я буду продвигаться вперед, ты следуй за мной, смотри по сторонам, не забывай и про тыл. Пошли.
Но я не шевелюсь. Какой-то бесенок запрыгал у меня в груди. Чего Буянов все время твердит и твердит: смотри да смотри, не забывай про тыл. Остынь, Буянов!
— Погоди, куда нам спешить. Садись, — говорю я.
— Времени мало. Мы обязаны прийти на место ровно в девятнадцать.
— Ничего, не сгорит твое место, если и в двадцать придем. Полежим еще с полчасика…
Буянов передернул чуть приподнятыми плечами и впился взглядом мне в лицо.
— Я приказываю: встать!
И, повернувшись, размашисто зашагал вдоль берега.
В душе вспыхнула злость, а потом вдруг отозвалось: «Разве он сильнее? Иди, ведь ты же солдат».
И я встал.
В казарме тишина. Слышно, как у входа вышагивает дневальный. Топ-топ, топ-топ… Поворот — опять: топ-топ, словно маятник настенных часов.
Гудит и ноет все тело.
Топ-топ, топ-топ… «Присел бы, что ли, он, — досадую я, — будто по голове ходит». Смыкаю ресницы и словно наяву вижу перед собой командира учебной роты. «Отлично получилось у вас, — говорит он. — С Буяновым вы, товарищ Грач, нигде не пропадете. Садитесь на машину и — в город!» Майор видится мне точно таким, каким встретили мы его в горах, в условленном месте: чуть-чуть набок посаженная фуражка, на перекинутом через плечо коричневом ремешке висит собранная в тугую скатку новенькая плащ-накидка.
— Хорошо, — шевелит он губами.
Ничего себе, думаю, «хорошо» — руки и колени в ссадинах, и во всем теле до сих пор такая тяжесть, словно на мне пахали… Конечно, в пути я и виду не подал, что устал. Зачем уступать Буянову… Что он, сильнее меня?
Топ-топ, топ-топ… Снова открываю глаза и смотрю на дневального. Это Жора Ратников. Он высок ростом и немного сутуловат. Его круглая, коротко остриженная голова несколько наклонена вперед, а длинные с крупными кистями руки положены за спину. Ратников почему-то кажется мне знаком препинания — не то огромной запятой, не то вопросительным знаком.
«Надо уснуть… Уснуть, уснуть во что бы то ни стало, — твержу себе. Начинаю считать: — Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Говорят, это помогает…»
Топ-топ, топ-топ…
Поднимаюсь, ощупью нахожу сапоги, достаю из кармана брюк спички, табак. Молча подхожу к столику дневального и, сев на табурет, закуриваю. У Ратникова округляются глаза, он смешно всплескивает руками:
— Да ты с ума сошел! Погаси папиросу и сейчас же спать, — шепотом приказывает он, наклонившись ко мне. — Ишь чего придумал: курить в казарме. Да мне за это так влетит!