Беспамятство
Шрифт:
– Революция — это кровь. Защищая Белый Дом уже погибли три человека.
– Человека? Неосторожных чудака! Погибли по глупости, которую журналисты возвели в степень геройства. Их жизни ничего не решали. Это символы, А кровь, к сожалению, будет, и ещё какая! Передел без крови не обходится.
– За себя не опасаешься?
– Буду ездить с охраной.
– Я в другом смысле.
– А! Волков бояться - не пить шампанского. Ты ведь любишь «Новосветскос» полусухое? Кстати, пора твоего «жучка» поменять хотя бы на «Форд», он понадёжнее.
– Меня коробят шутки по такому серьёзному поводу, - сказала Ляля.
– У нас в институте творится что-то невообразимое. Создаются
– Сидеть между двух стульев невозможно. Чем мы Восток? Только тем, что не до конца Запад. Но Запад - наш путь, ведь мы по менталитету государство христианское. У церкви более глубокие корни, чем у атеизма, и вера скоро заполнит пустоты в сердцах. И наше искушенное священетво с воодушевлением поддержит демократию, раз за нею сила. Просто демократия — не редиска, за одно лето не вырастишь. Пока это лишь декларация демократии. От неё прямой путь в Чикаго тридцатых годов, а там — видно будет. Единственно, коммунисты к власти точно не вернутся. Эта карта бита.
– Ты же сам из них.
– Только потому, что иначе нельзя было подступиться пи к одной приличной должности. Но в душе я беспартийный производственник, - сказал Большаков и подумал, что упустил в воспитании дочери важный момент — если не жестокость, то хотя бы эгоизм. Он продолжил: - Надо выстоять в хаосе и выбрать верное направление. Грядёт новая эпоха, неосвоенная, жёсткая. Я не хочу видеть тебя жертвой.
– Но альтернатива жертве — палач.
Большаков от волнения забарабанил пальцами по столу:
– не будем играть словами. Реальная жизнь состоит не только из белого и чёрного. Но брать от неё нужно всё. Она единственная, и должна быть выпотрошена подчистую.
Первым доказательством кардинальных перемен в стране стали не новые заводы или социальные улучшения, а невиданные нынешним поколением магазины, невоздержанно кичащиеся роскошью витрин и вещей. Людям с деньгами, которых прежде презирали, стали завидовать. Семьдесят пять лет на одной шестой части суши богатство считалось злом. Теперь приходилось соображать самому: правда это или нет. И ответ ие был однозначным.
До замужества Надя к деньгам относилась прохладно, как к чему-то отвлечённому. От того, мало их или очень мало, - ничего не менялось. Познав силу больших денег, их способность приносить незнаемые прежде удовольствия, Надя стала деньги уважать. Она ходила по бутикам, часто покупала ненужные, но красивые вещи. Однако очень быстро неудовлетворённых желаний не осталось, а главное достояние ее жизни - любовь мужа — управлялось каким-то иным средством, которым она не владела. И деньги снова потеряли для нее смысл. Зачем роскошные платья, если они ие могут вернуть счастье?
С некоторых пор Надежда Фёдоровна перестала доверять мужу, нутром чувствовала - завёл девку на стороне, но поймать с поличным не имела возможности. Зная характер супруга, терпела молча. В конце концов, она оставалась хозяйкой дома, семьи, только ревности это не умаляло. Ревность была болезненной и имела более глобальный масштаб, чем любовь. Всем своим существом Надя пыталась противостоять разрушению добытого честным трудом душевного комфорта. Мучительно напрягаясь, брезгливо кривясь и гримасничая, она тайно шарила у мужа в карманах, копалась в письменном столе, даже ие зная толком, что ищет. Попадались групповые фотографии, где рядом с Большаковым оказывались женщины - на корпоративных вечеринках или в командировках.
Следы тайных ревизий скорее смешили, чем сердили Большакова. Жена хотела от него невозможного — абсолютной верности. Объяснять ей ситуацию бесполезно, она примет правду за уловку. Пока Надя ревность пыталась скрывать, хотя стала неуравновешенной, нервной, часто запиралась в ванной комнате, рыдала но пустякам. В перспективе ничего хорошего это не сулило. Но Виталий Сергеевич был уже немолод и занят слишком серьезным делом, чтобы растрачиваться на ничтожные проблемы. Расслабляясь на стороне, он виноватым себя не чувствовал.
Первой его параллельную жизнь обнаружила дочь. Как-то Ляля вспомнила, что забыла в загородном доме тетрадь с лекциями но сопромату. День был весенний, солнечный, в будни на шоссе машин не так много, и она решила смотаться на полдня за город, полежать голышом между кустами смородины - ведь загар ей шёл, а двухмесячному зародышу весеннее подмосковное светило не угроза. Да она не очень-то о нем заботилась, а сидеть за рулём по- прежнему доставляло ей удовольствие.
Не заезжая во двор, Ляля открыла калитку своим брелоком и увидела под навесом знакомую машину, а в гамаке на террасе небрежно брошенный отцовский плащ. В рабочее время? Впрочем, разве он не приезжал к ней средь бела дня, чтобы повозиться полчасика в детской, почитать новую книжку? Папа все может.
Она прошла мимо шахматного столика с несколькими фигурами на доске - в прошлый раз партию выиграл отец, хотя обычно он ей поддавался, и тогда Ляля плакала от обиды - не любила, когда се считали слабой.
– Ты где? Ау!
– громко крикнула она, и голос гулко разнёсся но холлу. Никто не ответил. Быстро поднялась на второй этаж, потом на третий и здесь, в родительской спальне, на ковре, увидела два голых тела в момент соития. Мужчиной был отец, а женщину она разглядеть не успела, потому что пулей выскочила из комнаты, чуть не кубарем скатилась с лестницы в кухню и села у стола, обхватив голову руками. Сердце выпрыгивало из груди, и никаких мыслей, соображений - жгучая пустота. Мир если не опрокинулся, то сильно скособочился.
Наверху долго было тихо, хотя вторжение не прошло незамеченным. Логика мышления восстанавливалась с трудом, но Ляля поняла: отец давал ей время прийти в себя и сориентироваться.
Наконец Большаков вошел в кухню — замшевые тапочки на босу ногу, шелковый халат, который обычно надевался поверх пижамы, а сейчас оставлял нескромному взору волосатые голени. Отец не спеша открыл дверцу холодильника, налил себе в хрустальный стакан минеральной воды и выпил залпом. Подумал и сказал:
– Извини, неаккуратен, допустил промах — сделал тебя свидетельницей своей частной жизни вне семьи. Вынужден признаться, что с некоторых пор у нас с твоей матерью сложные отношения. Я долго был верным мужем, но ее болезни заставили меня вести двойную жизнь. Она что-то чувствует и страдает. Неприятно, но иного пути нет. Это мои трудности и проблемы. Разрушение семьи - катастрофа для детей любого возраста, поэтому семью я намерен сохранить: дороже тебя у меня никого нет и не будет.