Бесноватые
Шрифт:
Пег, ну перестаньте вырываться.
Я не был знаком с дедом, сумасшедшим Томом Уинном. Он перерезал себе горло в турецких банях, когда я был ребенком и за четыре года до вашего рождения. Произошло это из-за того, что неверная Ребекка покинула его и ушла к человеку гораздо более молодому. Эта история была мне хорошо известна. Чего я не знал – поскольку одни не могли мне этого рассказать, другие не хотели, – так это имени молодого человека. И еще возраста женщины, поэтому я всегда считал, что она на год или на два моложе своей сестры. Ходили слухи, что есть какой-то портрет, написанный Неллером [54] , но его
54
Неллер, Годфри (1649? —1723) – художник-портретист, родившийся в Любеке и работавший в Англии начиная с 1674/75 г.
Джеффри замолчал.
Дыхание девушки стало спокойнее. Ужас в ее глазах сменился любопытством. Джеффри убрал пальцы с ее горла.
– В пятницу вечером там, в комнате наверху, я наткнулся на портрет Ребекки Брейсгердл. Но это был также и ваш портрет – во всем, до последней черточки. Но к потрясению моему добавилось чувство недоумения. Женщина на портрете была одета в придворное платье времен короля Вильгельма. Мертвая старуха могла бы быть вашей бабушкой, но никак не матерью. Если же она была вашей бабушкой, то помоги мне сатана разобраться в ваших семейных связях! С чьей стороны бабушка! Через кого? Каким образом, особенно если учесть смещение поколений? Это не просто загадка, это – абсурд. Вы понимаете?
– Я…
– Молчите и слушайте!
– Я-то понимаю, – выдохнула из себя Пег. Она так и стояла, вплотную прижавшись спиной к стене, впиваясь взглядом в его лицо. – Но и вы, я надеюсь, не обманулись?
– Мне действительно пришло в голову, что эта женщина может быть на десяток лет моложе, чем я думал, и что платье времен короля Вильгельма на самом деле относится ко времени царствования Анны [55] . В таком случае она могла бы быть вашей матерью. Что же касается мужчины, замешанного в этой истории…
55
Анна (1665—1714) – дочь Якова ІІ, королева Великобритании и Ирландии (1702—1714).
– Вы имеете в виду моего настоящего отца? Тогда так и говорите.
– Да. Именно его я и имею в виду. Вашим отцом вполне мог быть сэр Мортимер Ролстон. Но уверенности у меня не было вплоть до вчерашнего дня, когда я прочел собственноручное признание покойной. Как дурак…
– Почему «как»?
– Ладно, ладно. – Рука Джеффри вновь оказалась на горле девушки. – До того я не был уверен. Если миссис Крессвелл чем-то и угрожает сэру Мортимеру, думал я, так это только тем, что разоблачит его участие в якобитском заговоре с целью свержения ганноверской династии и замены ее принцем Чарлзом Эдуардом из дома Стюартов. О якобитах много болтают, но все это несерьезно, и никто не обращает внимания на эти разговоры. Тем не менее у сэра Мортимера были средства, возможности, а может быть, и желание участвовать в серьезном заговоре. В моем присутствии миссис Крессвелл как-то хитро намекнула на якобитов. И я подумал, что одного намерения недостаточно для того, чтобы заставить его так заискивать перед миссис Крессвелл.
– Но ведь на самом деле он не замешан ни в каком заговоре? – воскликнула Пег.
– Нет, не замешан. Я просто недооценил, насколько он любит вас. Но затем – как это ни забавно и ни прискорбно – я недооценил мои собственные чувства.
– Ваши собственные?
– Над нами висела память о сумасшедшем Томе Уинне. Судья Филдинг знал (и говорил), что мой отец, Джеффри Уинн-старший, совершал безответственные поступки. Если любовницу Тома Уинна отбил его сын,
– Пугаться? – вырвалось у Пег. – Пугаться? О нет! Я просто счастлива!
– Что?!
– Счастлива, я говорю. Только напрасно – правда, напрасно – я наговорила таких ужасных вещей. Я не хотела. – Пег осеклась внезапно. – О Господи! Это вы можете испугаться; и испугаетесь, если я скажу, что мне все равно, кто я и что думает обо мне весь мир. Вас это должно испугать; вон – вы даже кулаки сжимаете, как будто вам это боль причиняет. Так ведь?
– Нет, не так, – подумав, ответил Джеффри. – Это просто характеризует мою манеру общаться с вами.
Синеватое пламя в плошке, висящей в конце коридора, дрогнуло. Сквозняки сновали по полу, словно крысы. Джеффри обернулся к входной двери.
– Эту схему, – сказал он, – можно изменить даже сейчас. Но ее не нужно менять. Ну вот, вы опять в хорошем настроении. Завтра настроение ваше снова изменится, и весьма. Кроме того…
Настал его черед помолчать. На улице послышались шаги: кто-то подбежал к дверям таверны. Затем дверь отворилась, и в проеме появился Диринг с потайным фонарем в руке; на лице его было написано отчаяние: он как будто не верил, что нашел наконец Джеффри.
– Сэр! – воскликнул Диринг. – Отчего, скажите на милость, вы здесь застряли? – Он взглянул повнимательнее. – Ах вот как! Эта юная леди, я полагаю. Но даже из-за нее нельзя больше терять ни минуты. Наша добыча на подходе!
– Хорошо. Простите. Я…
– Шевелитесь, дружище, не то мы их упустим. Вы что, думаете, они станут нас дожидаться? Чтобы забрать из сундука остальные побрякушки, много времени не потребуется!
– О ком он говорит? – Пег схватила Джеффри за рукав.
– О двух членах нашего клуба. Последних. Но лишь один из них – убийца. Только один из них – так я, во всяком случае, думаю – вообще знает об убийстве.
– Дружище, в последний раз…
– Да, да, я понял. Диринг, проводите мисс Ролстон домой. И смотрите, чтобы ничего не случилось. Мне вы больше не нужны.
– Слушайте, вы подумали? Мало ли что? А если вам понадобится помощь?
– Будем надеяться, не понадобится. Я пойду туда один. Они там со светом?
– Откуда мне знать? Они заперлись изнутри. Наверное, со светом. Но точно я сказать не могу.
– Дайте фонарь. Теперь все.
Он в последний раз взглянул на Пег, увидел, что в глазах ее снова появился страх, и побежал по улице, ведущей к подножию горы. Ни здесь, ни на Лондонском мосту он мог не опасаться, что его услышат: так громко скрипели вывески магазинов и завывал на все голоса ветер.
Тем не менее, оказавшись под аркой моста и взглянув на освещенное окно караульного помещения, Джеффри замедлил шаги, стараясь ступать потише. Еще через тридцать секунд он оказался в переулке, куда доносился приглушенный шум воды, среди домов, согнувшихся под тяжестью времени и навалившихся на него своими фасадами, испещренными узорами, которые были составлены из почерневших балок и выцветшей штукатурки.
Джеффри взял фонарь в левую руку. Кожух фонаря раскалился, и только деревянная накладка на ручке оставалась холодной. Ногтем пальца правой руки Джеффри чуть отодвинул крышку и направил луч света на дверь.