Бешеный волк
Шрифт:
— Какой ты! — Рейн запустила пальцы глубже в волосы, прошлась ладонью по лицу, но Ваэрден даже головы не повернул, не сбил ритма дыхания. Тело налилось свинцовой тяжестью, желая только отдыха, лень навалилась такая, что он не соизволил даже мысленно пояснить настырной особе, что она ему неинтересна. Пожалуй, это была первая спокойная ночь за многие десятилетия. Наконец-то можно отдыхать не вполглаза, вскидываясь на каждый шорох, а поистине заснуть мертвым сном.
— Потерпи, будет немного больно, — вздохнула ифенхи. — Я вправлю кость, чтобы срослась ровно.
— Угу, — буркнул Ваэрден и крепче сцепил зубы. — А твоему папаше не стоило ее ломать… Рейн.
— Лемпайрейн, с твоего позволения, — прохладно отозвалась разочарованная
— Угу. Так я и поверил.
Ее руки почти невесомо — но алден забери, как же больно! — дотронулись до грудины, пробежались, потом резко надавили. Ваэрден содрогнулся всем телом и впервые коротко взвыл. Ифенхи быстро перетянула ребра куском полотна и отступила на пару шагов.
— Все! Честное слово, больше не буду.
Он не поверил, и правильно. Потому что через пять минут она снова принялась теребить ему волосы. «Иди ты к демонам!» — хотелось сказать ей, но он молчал. Спать, спать! Налитое свинцовой тяжестью тело отказывалось желать чего-либо иного.
В последний раз инквизиторы почти сумели загнать его в угол, не пожалев деревни, в которой он укрылся. Все складывалось вполне удачно — местная девчушка не побоялась «большую собачку», раз в несколько дней сама таскала ей еду. Это был чуть ли не первый раз в жизни, когда он попробовал нормальное сырое мясо, а не тухлые потроха или крысятину… Но тут нагрянул лично командор Салегри (и как чует, старый пень?) и подпалил посевы вместе с лесным сухостоем. Лето в этом году жаркое, пламя быстро замкнулось в кольцо, перекинулось на дома. Доблестные рыцари не учли одного: загнанные в угол бешеные волки не боятся даже огня и пребольно кусаются. Ваэрден прошел через пламя и устроил резню. Остервеневший от боли и постоянной игры в кошки-мышки ифенху не дрался с инквизиторами — он их просто убивал. И не обращал внимания на собственные раны. Пощадил только самого Салегри. Вернее, попросту плюнул на него и послал ко всем демонам. Ифенху брел прочь, шатаясь от усталости, под гневные выкрики командора и не оборачивался… Нож в спину так и не полетел.
Почему?
Ваэрдену на это было глубоко плевать. Солнце жгло немилосердно, от его лучей разламывалась голова и сползала шкура. Воняло паленым, дым ел глаза, а он все шел, еле переставляя одеревеневшие ноги. В каком-то леске свалился под дерево. Очнулся на вторые сутки и, как обычно, вышел на охоту, не избавившись до конца от лихорадки. Голод Темных страшен, он гонит искать пропитание в любое время дня и ночи, даже если нет сил встать. Мародерство, случайные заработки, грабеж на дорогах вместе с разбойничьими шайками, убийства в запутанных лабиринтах городских кварталов — Бешеный Волк ко всему этому давно привык. Разум притупился, и он бездумно шел через Ниерр-ато с юго-запада на северо-восток, не заметая следов, утратив всякую осторожность. Ди Салегри, поняв, что жертва слабеет, не отставал — рыцарей чтобы загнать одного измотанного ифенху у него было достаточно.
Но сюда, в лес Таймерин, не сунулся даже бесстрашный командор. Старый Змей охраняет свои владения от вторженцев пуще, чем отец честь любимой дочери, но и сам никогда не высовывается за их пределы. И почему-то любой Темный, пересекший границу леса, становится неприкасаем для рыцарей до тех пор, пока снова не покинет его.
Ваэрден такой глупости совершать не собирался. Он спал, как убитый.
Проснувшись, Волк с содроганием вспомнил, как ночью пытался избавиться от присохшей к ранам простыни, из принципа не позвав на помощь Рейн — ее попытки заигрывать вставали поперек горла. Ткань отдиралась вместе со спекшейся кровью и клочьями кожи, хоть инквизиторам предлагай такое в качестве пытки. Впечатлений жертве точно хватит надолго. Кое-как, шипя и матерясь от боли в груди, он перевернулся на живот — там шкура вполне успела зажить — и задремал, чутко вскидываясь на каждый шорох. Зато сейчас он может позволить
Во второй раз Ваэрден проснулся уже от голода. За окном спальни робко заявлял о себе очередной день. Хозяин дома ждал. В том же самом кресле, что и накануне. Улыбался уголком тонких губ и постукивал когтем по резному подлокотнику.
— Ну и замотал же тебя ди Салегри, бродяга. Ты четвертые сутки спишь. С добрым утром.
— С добрым, — немного смущенно пробормотал в ответ Ваэрден, садясь и пытаясь сосредоточиться на чем-то еще, кроме тянущей боли в клыках и желудке. Еще бы им не ныть — по всему выходило, что он не ел уже около шести дней. Сутки-двое, и голод помутит рассудок. Повязки на ребрах уже не было, об усталости напоминала только истома в мускулах.
— Одевайся, поговорим. Позавтракаешь.
Волк огляделся и с удивлением заметил на стуле стопку чистой и явно не своей одежды, а на полу начищенные до блеска сапоги. Пояс, правда, остался его, с пряжкой в виде волчьей головы.
— Твоя после болота пришла в полную негодность, — ответил Старейшина на немой вопрос.
Благодарить Ваэрден не умел, поэтому промолчал и принялся одеваться, как велено. Темные штаны, светлая льняная рубашка, кафтан из хорошего сукна… хорошо, что не это шелковое непотребство, в котором расхаживает сам Старейшина. Желтый глаз покосился на гребень, лежавший на том же стуле сиротливым намеком. Ифенху хмыкнул, но спорить не стал, пригладил волосы.
— Готов? Пойдем. Слуги наведут порядок, — и Тореайдр повел гостя по дому.
Только сейчас, пожалуй, Ваэрден сполна смог оценить, что такое настоящая, не крикливая роскошь со вкусом убранного жилища. Здесь не было места показной пышности и безвкусице вроде золотых лебедей на люстрах, но не было и оскаленных черепов в обрамлении бедренных и прочих костей — люди почему-то думают, что Змей украсил свое жилище останками съеденных им жертв. Здесь каждая вещь несла на себе отпечаток Времени и судьбы, каждая могла рассказать свою историю. Например, вон та изящная ваза, расписанная тончайшей черной вязью по перламутровой поверхности, или замершая в нише крылатая девичья статуя с изумительно выкованным мечом. По стенам, отделанным драгоценным деревом, висели картины, за которые любой коллекционер целое состояние отдаст, а то и душу некроманту заложит.
А мимо ходили другие произведения искусства — живые. Мужчины и женщины с фарфоровой кожей и тонкими пальцами с черными остриями когтей, с пронзительными глазами уверенных хищников. Они не шли — невесомыми призраками скользили мимо, кланялись Старейшине и стреляли зарядами любопытства в сторону новенького, не осмеливаясь задавать ему вопросы, пока рядом Мастер. Змей ценил телесную красоту — и все его «дети» так или иначе отличались ею. Пестрота женских нарядов соседствовала с военной темной строгостью мужских платьев — кто-то был одет по человечьей моде, кто-то, как Тореайдр, носил кахари. Волк подергивался от непривычной тишины — обычно шквал чужих мыслей и чувств беспрестанно давил на мозг, приливными волнами бился в сознание, но здесь не принято было думать громко, и каждый прятался за щитом-маской.
Слуги-люди, чьи лица были покрыты белым гримом, держались невозмутимо, занятые своими делами. Шутливые возгласы вроде «смотри, ужин пошел!» их совершенно не трогали. Они привыкли делиться силой с членами Клана, они сами были неотделимой его частью. Знали, что без них ифенху становятся почти беспомощными и даже гордились этим.
В одной из девичьих стаек промелькнула Рейн, но Ваэрден ее не заметил, увлеченный открывавшейся ему картиной непривычной жизни.
— Разве люди могут нас не бояться? — с искренним любопытством спросил он.