Бешеный Лис
Шрифт:
– Однако плодами этих зверств воспользовались. И пользуемся до сих пор. Или те, кто приказывал, не знали, во что это выльется? Знали. Ты сам сказал, что люди были специально подобраны необузданные. Знаешь, отче, есть в землях германцев такой город Нюрнберг. Так вот, там был суд. Судили злодеев, проливших реки крови, творивших страшные зверства. А те оправдывались тем, что, мол, выполняли приказ. И суд решил: выполнение преступного приказа есть преступление, так же как и отдание такого приказа. Казнили всех: и тех, кто приказывал, и тех, кто исполнял.
– Мудро
– Значит, за дела Харальда должен был нести ответ Ярослав Мудрый. И святые отцы, которые те деяния благословили.
– Значит, вы должны уйти из Ратного и вернуть эти земли язычникам!
«Ну да! Разбежались! Дед Корней – не Горбачев, Погорынье – не Прибалтика. Он тебе так уйдет – внукам рассказывать будешь, если выживешь, конечно. А я-то чего правозащитником заделался? Прямо тебе сталинские репрессии разоблачаю. Да, но отвечать-то что-то надо?»
– Что молчишь? – Отец Михаил попытался заглянуть Мишке в глаза. – Не так?
– Это невозможно…
– Невозможно? А судить дела столетней давности, пользуясь их плодами, возможно?
– Отче…
– Нет, слушай! Сидишь на земле, отвоеванной предками, пользуешься ее богатствами, продолжаешь дела их (пусть по-другому, но продолжаешь) и называешь их преступниками? Да тот старик, что предков славил, в сто раз честнее тебя!
– Отче…
– Молчи! «Не судите, да не судимы будете». Это для кого сказано? Только для меня? Или для всех? Суд в Нюрнберге… Наслушался на торгу купцов иноземных… Пращуры твои кровь проливали, исполняя свой долг так, как они его понимали, служили князю великому и Православной церкви так, как умели. Что те купцы о них знают? Как ты можешь их судить?
– Но что же…
– Живи достойно сам. Не твори того, что считаешь непотребным, а пращуров благодари за то, что живешь на своей земле и в свете истиной веры, а не воешь с голоду на гноище и не коснеешь в дикости. Дела же их Высший Суд уже рассудил, не нам его поправлять. «Мертвые сраму не имут». Язычником был великий князь Святослав Игоревич, но истина ему открылась, и касается она не только павших на поле брани, а всех!
В помещении повисло тяжелое молчание. Отец Михаил тихонечко покашлял, сплюнул в тряпочку, потом произнес совсем уже другим голосом – тихо и очень грустно:
– Увы, Миша. Прошлого не вернешь и не исправишь, можно только не повторять прошлых ошибок.
– Но как определить, то ли творишь?
– Вера, Миша, только Истинная Вера укажет достойную цель и достойные средства ее достижения. Слабый вопиет к Небесам о защите и утешении, сильный же взыскует путеводной нити.
– А ярый?
– Ярый алчет служения!
– Пассионарии…
– Что?
– Ярому нужна только идея, – пояснил Мишка. – Все остальное он сам решит.
– Так. А идею эту дает православная вера.
– Делай, что считаешь должным, но спрос будет только с тебя, спрятаться не за кого.
– Вижу, что понял, отрок.
– Один умный человек мне недавно сказал: «И хорошие люди творят зло, если считают, что
– Если боишься случайно сотворить зло, Миша, посади себя на цепь. Но помни: духовные узы крепче любых цепей. Вера и есть сии духовные узы. Вера – вообще все!
«Гм… На восточном фронтоне Исаакиевского собора расположена надпись: „На Тя, Господи, уповахом, да не постыдимся во веки“. Не об этом ли?»
– Спасибо, отче.
– Тебе, Миша, спасибо: только с тобой и поговорить о таких вещах, душу отвести. Что-то, вижу, еще тебя гложет?
– Да Илларион, будь он неладен! Глупость я сделал…
– Ну будет! Наговорились! – раздался от дверей голос. – Ступай-ка ты, Мишка, домой. Святой отец утомился, ему поесть и отдохнуть надо!
В дверях, закрыв могучей фигурой почти весь проем, высилась тетка Алена. Отец Михаил вздрогнул, словно от грома небесного, во взгляде его снова засквозили тоска и беспомощность.
– Царю Небесный, дай мне силы!!!
– Будут, будут тебе силы, – почти мужским басом проворковала Алена. – Сейчас кашки с молочком поешь – таким силачом станешь! Ступай, Мишка, ступай.
– Богородица Дева! Заступница Небесная! Обрати светлый лик свой…
Захлопнувшаяся за спиной дверь обрезала полный страдания голос монаха. Роська вылупился удивленно, даже несколько испуганно.
– Минь, чего это он там плачет?
– Он не плачет, он вопиет!
– А… Почему?
– Лечиться бывает трудно и больно. Особенно если болезнь запущена.
– Ага! Особенно, если такая бабища лечит!
– А другая и не справится. Помоги-ка с крыльца слезть. Не навернуться бы опять.
«Да, сэр, крепенько вам монах насовал, и, позвольте вам заметить, за дело. Как все-таки легко на критиканство сорваться! Все вокруг в дерьме: и Ярослав Мудрый, и Харальд, и вся сотня, и тут выхожу я – в судейской мантии, с истиной в последней инстанции на устах и сияющим нимбом… вокруг задницы. Всех осудил, всех заклеймил… Позорище, блин! Только такой святой, как отец Михаил, и мог меня матюгами не обложить.
И с чего я завелся-то так? Наверно, все-таки из-за того, что монах первых ратников сотни безбашенными отморозками посчитал. Да не были же они никакими отморозками, нормальные крутые мужики, военные профессионалы. Конечно, отцу Михаилу с его «возлюби врага» да «подставь другую щеку» понять, что это тоже совершенно нормальные люди, очень трудно. Но странно вообще-то. Он же в воинском поселении столько лет прослужил. Среди таких же профессионалов.
А может, неспособен понять в принципе? Как там лорд Корней живописал? «Лентяй норовит трудягу дураком выставить, слабак сильного человека – зверем тупым, а трус храбреца – сумасшедшим». Ну трудягу отец Михаил дураком вряд ли посчитает, а вот насчет остального… Ну да, тут я из чувства противоречия и попер буром, и даже сам не заметил, как дерьмократом голимым нарисовался. Ну надо ж так…»