Бес в ребро
Шрифт:
— Алло… алло!.. Двенадцатое?.. Алло… Это Жигунов…
И все это время он неотрывно смотрел на ерзающую и суетящуюся бабку Еловацкую, которая махнула рукой и стала складывать в сумку разложенные на картонной коробке нежные желто-зеленые букеты.
— …Панюков, это я, Жигунов. Слушай, подошли ко мне патрульную машину на угол Маяковского и Революции… Да, надо… Хорошо… Отбой…
Чикнул тумблером, положил рацию обратно в карман и попросил бабку:
— Надежда Капитоновна, давайте-ка дособерем ваши цветочки, надо будет нам немного отвлечься от торговли…
Бабка
— А что ты безобразничаешь? Это издевательство! Чего пристаешь?
Жигунов усмехнулся мрачно-спокойно:
— Ну-ка тихо, тихо, успокойтесь, Надежда Капитоновна! Мне кажется, что вы не своими цветочками торгуете…
— А чьими — твоими?
— И не моими. Вот мне и охота узнать, чьими. А если ошибаюсь, принесу глубокие извинения…
Мимо нас шла по тротуару компания молодежи в защитно-зеленых стройотрядовских штормовках, расцвеченных яркими институтскими этикетками. Парень играл на гитаре, а остальные вразнобой подпевали:
Я жить-то не умею, а не то что убивать…Бабушка Еловацкая подняла с асфальта сумку, потопталась нерешительно и вдруг сделала рывок навстречу студентам, как атакующий форвард. На ходу перевернула сумку, и цветы дождем посыпались на тротуар.
— Берите цветочки! Берите на память, сыночки дорогие и доченьки! Славной нашей молодежи цветочки! Разбирайте быстрее, пока этот черт не отнял… — показывала она на смеющегося Жигунова.
Ребята с хохотом и шутками расхватали цветы и галдящей разноцветной стаей умчались по своим прекрасным молодым беззаботным делам.
А Еловацкая уперла руки в боки и спросила Жигунова злобно-торжествующе:
— Ну, кто это тут нарушает? Торговать нельзя, а раздавать цветы не запрещается? Я ведь цветами и не торговала никогда! Я их раздаю тут… Понятно?
— Понятно, Надежда Капитоновна! — все еще улыбался Жигунов. — Теперь, коль вы улики уничтожили, придется мне вас проверить обязательно…
Около нас остановился раскрашенный в канареечные цвета «жигуленок». Жигунов взял из рук бабки пустую сумку и пошел к машине.
Бабка вздохнула, плюнула сердито и пошла следом. Жигунов открыл переднюю дверцу и сказал мне:
— Садись сюда, а мы с Надеждой Капитоновной устроимся сзади, побалакаем по дороге, пошепчемся маленько…
Уселись в машину, Жигунов похлопал водителя по плечу и сказал:
— Ну-ка, Володя, подкинешь нас по адресу бабушки. Где проживаете? — повернулся он к Еловацкой.
— Пролетарская, семнадцать, — мрачно буркнула бабка.
Шофер включил мигалку, дал газ, и машина, выскочив с ревом на осевую, помчалась через город.
Я старалась не думать сейчас о Ларионове. Из-за того, что я плохо себе представляла тюрьму, воображение услужливо подсовывало какой-то бесформенный, мрачный, зловонный кошмар, полный постоянной угрозы насилия и ужаса. И кошмар этот сразу вызывал обморочную слабость и дурноту…
Водитель притормозил у бетонной башни. Приехали — Жигунов галантно подал бабке
— Ну чего ты на мою голову навязался? Хочешь… — она заговорщически наклонилась к нему: — Отдам всю выручку, и пошли все по домам…
— Это вы мне что, взятку предлагаете, Надежда Капитоновна? Так я вас понял?
— Почему взятку! За провоз плату!
— Давайте-давайте, — ухмыльнулся Сашка. — Не надо лишнего разговаривать! Сейчас идем к вам, проверим документы, поболтаем о пустяках, и мы уезжаем…
На восьмом этаже бабка Еловацкая позвонила в дверь, и я заметила, что это условный сигнал.
В квартире было тихо. Она обернулась к нам, сокрушенно вздохнула:
— Нет мужа дома… Не ждал он меня так рано, не знал он, что вы меня на своем такси повезете…
— Ай-яй-яй, — сокрушенно покачал головой Жигунов. — А ключа у вас своего, конечно, нету? Не добраться нам никак до паспорта, в дом не попадем?
А сам подошел к железной дверце электрического распределительного шкафа, перочинным ножом вскрыл запор, открыл створку и стал рассматривать электросчетчики.
— Фь-ю, — присвистнул Сашка. — Надежда Капитоновна, в квартире вашей беспризорной никак печь плавильная? Счетчик крутится, как оглашенный…
Бабка затравленно заметалась, глазами, а Сашка спокойно предложил:
— Давайте, звоните, как надо, — пускай муж открывает. И не тяните зря время, я все равно не уйду…
Еловацкая досадливо крякнула, достала из кармана ключ, отперла и распахнула дверь.
В прихожей стоял испуганный пожилой мужчина с вытянутым напряженным лицом.
— Что? Что такое? — спросил он.
— А-а! Напасть такая! Вот, захватили меня…
Жигунов, доброжелательно улыбаясь, вошел в квартиру:
— Вы, Надежда Капитоновна, предъявите, пожалуйста, документы. А вы, если не ошибаюсь, мужем доводитесь?
Мужчина механически кивнул, по лицу его текли капли пота.
В квартире было невыносимо жарко. Влажная парная духота, запах гниения и мокрой земли. Здесь дышать было трудно, воздух такой тяжелый и плотный, что казалось, его можно двигать руками, как шкаф.
Жигунов уже освоился здесь, сказал весело:
— Хозяева, а попить-то у вас можно?
— Сейчас принесу, — сказала бабка и пошла на кухню.
Жигунов отодвинул ее мужа, как стул, сделал шаг и распахнул дверь в комнату. Плотный поток света и влажной жары плеснул в лицо. Я ахнула: комната была превращена в теплицу! Настоящая оранжерея! Так вот откуда этот теплый гнилостный запах. Весь пол в комнате был уставлен пластмассовыми лотками, в которых цвели желтые нарциссы. На стенах и на потолке были укреплены самодельные софиты, сочившиеся нестерпимо ярким светом. Жигунов вернулся в прихожую и распахнул дверь во вторую комнату, и оттуда тоже полыхнул яркий свет. Прихожая была так яростно освещена, будто мы собрались здесь фотографироваться. Во второй, чуть меньшей оранжерее в лотках тянулись наверх упругие зеленые стрелки еще не набравших силу тюльпанчиков.