Бернарда
Шрифт:
Вечер был хорош всем, за исключением одного: под кожей неугомонно скребла и царапала мысль о том, что пока я здесь обедаю, дома меня, скорее всего, уже потеряла мама. Ведь время-то запустилось, и если в Париже вечер, то в моем городе ночь. Но спасительная идея по выходу из положения все не приходила, и я насильно гнала тревогу. Сейчас не до этого, хотя в скором времени придется что-то придумать. Проблема «двумирья» встала слишком остро – так или иначе ее придется решить. И лучше раньше, чем позже.
За едой Дрейк говорил о том, что
Играла музыка, плавали вокруг официанты, жевали неоправданно дорогие блюда туристы. Цены в меню были не за еду, они были за возможность впоследствии сказать друзьям (а особенно недругам) фразу «А я там был…».
На десерт подали ягодный пудинг.
Два раза стукнув по стенке вазочки ложкой, я поняла, что окончательно потеряла аппетит. Чем больше проходило времени, тем сильнее нарастала тревога.
– В чем дело, Ди? – знакомый сверлящий взгляд пробрался внутрь черепной коробки. – Есть что-то, что тебя беспокоит.
Я вздохнула, откинула от себя скомканную салфетку и рассеяно вслушалась в гудение голосов вокруг, перемешавшееся со звуками музыки.
– Есть. Но это сложный вопрос.
– Позволь решать мне. А для начала расскажи.
Я пожевала губами, ощущая на себе пристальное внимание Дрейка. Рассказать надо. Теперь он не просто мой Начальник, он тот, кого я люблю, – моя половина, моя команда, и, возможно, вместе у нас будет больше шансов найти выход из положения.
– Это касается моей семьи в этом мире и того, как течет время.
Дрейк пригубил вина, аккуратно поставил бокал на стол и сложил на груди руки. Наблюдая за знакомым выражением лица и жестами, будто говорящими «я весь во внимании», я вдруг со щемящей нежностью подумала о том, как сильно люблю его.
Ночь. Качели и знакомый двор.
Он обнимал меня за плечи, успокаивая. Вокруг плотным одеялом лежала тишина: в два часа ночи прохожие полностью исчезли из вида. Лишь горело в знакомой до боли многоэтажке несколько окон, одно из которых было моим. Маминым.
Наверное, она места себе не находила от беспокойства.
– …я не могу. Не могу каждый раз возвращаться, а они все такие же. Ничего не помнят, ничего не знают, ждут от меня нормальной реакции. У меня проходит час – у них нисколько, у меня две недели – у них нисколько. Я так устала от этого, Дрейк, не могу больше. Но не возвращаться тоже не могу, начинаю винить себя. Как быть? Что делать?
Начальник молчал. Слушал и думал, поглаживая пальцами мое плечо, и от этого простого жеста страх внутри отступал, словно тень, не смевшая шагнуть в пределы освещенного
Так привычно было находиться здесь, в родном дворе. И так непривычно было находиться здесь с Дрейком. Столкновение двух миров лоб в лоб, не иначе. Почти что катаклизм для души.
Наконец, тишину нарушил долгожданный ответ:
– У тебя есть несколько вариантов, Ди. Первый – приходить сюда как можно чаще и проводить с родными больше времени, сокращая разрыв. Появится ощущение, что жизнь здесь все-таки течет. Хотя, как ты понимаешь, окончательно этому разрыву во времени не сократиться никогда; он будет только увеличиваться.
Я кивнула. Тяжесть с сердца не уходила. Приходить сюда и проводить больше времени в мире, где меня ничего, кроме двух родных людей, не ждет и не интересует, означало проводить меньше времени в Нордейле. Означало продолжать разрываться, пытаясь сшить воедино два несовместимых лоскута. Закатывать в гору чертов камень, который постоянно будет срываться с вершины, как у Сизифа. Бесполезный труд.
– Вариант номер два, – продолжал Дрейк, – это вернуться сюда насовсем.
– Нет, – я ответила с холодностью, удивившей даже меня. – Не пойдет.
– Я и не думал, что ты согласишься. Дальше. Вариант номер три – переместить твою маму и бабушку жить на Уровни, но тогда родственные связи порвутся, так как их попросту не существует в моем мире. Твоя бабушка станет просто старой женщиной, живущей в немощном теле; она будет вынуждена существовать на пособие или искать работу. Ну, в этом, положим, мы можем помочь, обеспечив ее всем необходимым, но, так или иначе, дочь и внучку она все равно забудет. То же самое случится с твоей матерью. Это приемлемо?
Я покачала головой. От мысли о том, что проходя по одной и той же улице, собственная мать перестанет меня узнавать, к горлу подступали слезы. Может быть, она наладит хорошую богатую жизнь, найдет любимого мужчину, станет счастливой… Может быть. А может быть и нет. Вот только собственного прошлого, включая меня, она помнить не будет.
– А если оставить им память? Запретить говорить о прежнем мире и упоминать о родственных связях, но все равно позволить помнить?
– А ты думаешь, твоя бабушка согласится на переезд добровольно? Сохранение памяти означает выбор – оставаться здесь или соглашаться на переселение в новый мир. Как думаешь, что она предпочтет, расскажи ты ей обо всем? Да и поверит ли?
Казалось, Дрейк, как и я, заранее знал ответ на этот вопрос.
Даже если поверит…
Старые люди консервативны. Желание молодых жить вечно подтирается с годами. Винить ли в этом генетику или тяжесть накопленного за плечами опыта? А может, стоило винить нежелание навечно оставаться стариком, когда молодость, полная амбиций, минула. Это пока ты юный, хочется остановить момент, а когда ты сгорбленный и немощный? Хочется ли? Да даже если и хочется, то, наверное, не с отрывом от привычного места.