Бермудский Треугольник

Казанцев Геннадий Николаевич

Новый Год Поскотин встречал в кругу семьи и соседей, которые пришли с маленькой племянницей, самоваром и полугодовалым щенком пуделя. Татьяна пребывала в предпраздничной суете, одетая в блузку из жёваной марлёвки, которую её муж так и не успел подарить своей бывшей любовнице. Сам он мрачно сидел у телевизора в облегающей чешской футболке со шнуровкой.

— Какие вы сегодня все элегантные! — восхитилась соседка Лида, зажигая новогодние свечи.

— Да, кривить не стану, — отреагировал хозяин, — одеты не хуже гостей «Новогоднего Огонька». Вон, посмотри на Петросяна! Нацепил костюм-тройку и несёт с экрана одну пошлость за другой! А эти кикиморы, что вокруг, сидят и хихикают. Срамота!

— Постой-постой! — перебил его Михаил. —

Что он там про пуделя сказал?

— Что стрижка собаки нынче в червонец с лишним обходится, — ответила за мужа Татьяна.

— Кошмар, как растут цены! — заметила Лида.

— Во всём виноват ОПЕК! — глубокомысленно процедил Поскотин, продолжая пялиться в чёрно-белый экран, где Петросян вёл свой «Разговор по душам», временами замирая в глубокомысленных ужимках на своём хитроватом лице.

— Опе?к, — это не тот латыш, что партийным контролем в Политбюро заведует? — поинтересовалась соседка.

— Нет. Того Арвидом Пельше звали. Помер ещё в мае, — оторвался от экрана Герман. — ОПЕК — это арабское Политбюро. Они там проголосовали, чтобы цены на нефть обвалить… Если не подымут, то у нас скоро не то что собак, людей за червонец стричь будут, помяните моё слово!

— Умный, ты Герман Николаевич, как я посмотрю… для рядового-то инженера… — вставил слово Михаил, который пребывал в ожидании разлива шампанского.

Поскотин, не отвечая на реплику, встал и, придвинувшись к нему вплотную, прошептал: «Все умные уже давно пьяные, а у нас с тобой, Миша, ни в одном глазу! Не порядок это!» «Так в чём дело?! — воскликнул сосед, — Бегом ко мне!»

— Что он сказал? — встревожилась Лида.

— Петросян?.. — сделал озабоченное выражение Поскотин, — Петросян рассказал, что только дураки не умеют вертеться.

В это время всесоюзный комик уже раскланивался перед гостями «Голубого огонька».

— У нас народ забыл как работать, — подала реплику Татьяна, — зато все научились вертеться.

Мужчины горестно поддакнули, после чего крадучись направились в коридор. На выходе их ожидал сюрприз. Посредине лестничной площадки сын Германа обнимался с соседской племянницей. Девочка-подросток держала первоклассника за оттопыренные уши и, зажмурившись, наслаждалась поцелуем. Пашка, выпучив голубые глаза, всем своим видом демонстрировал, что просто не мог отказать в этой пустячной услуге своей новой знакомой. Вокруг парочки вертелся щенок, озвучивая пронзительным лаем немую сцену. «Марш домой!» — скомандовали оторопевшие взрослые и, убедившись, что малолетние грешники закрыли за собой дверь, проследовали в Мишину квартиру. «Рано они у нас…» — заметил сосед, морщась и отставляя пустую рюмку. «Может, какие-то нарушения в генах?» — предположил Поскотин, хрустя солёным огурцом.

В целом Новый Год удался. Из соседской квартиры Поскотин поздравил по телефону «Валькирию», потом, вернувшись к себе, плюхнулся за стол напротив телевизора. Ощетинившись бокалами, компания гадала, кто будет зачитывать новогоднее обращение. Герман поставил на Андропова, и… проиграл. Советский народ поздравил неизменный дублёр больных генсеков Игорь Кириллов — диктор центрального телевидения. «И впрямь, Юрию Владимировичу недолго осталось, — вспомнил он пророчество жены Андриана, — Дотянул бы, родимый, до летних каникул, чтобы мне не залететь в наряд или оцепление, как на брежневских похоронах». К часу ночи ушли соседи. В два, — супруги легли в накрахмаленную постель и мгновенно затихли, провалившись каждый в свой неповторимый сон. А в шесть утра Поскотин уже топтался у дверей в Надеждину квартиру. Ему опять приснилась Ольга. Сон был столь реалистичным и ярким, что, очнувшись и увидев рядом супругу, он испытал неподдельный шок. Собраться и выехать на такси в знакомый до боли спальный район было делом пары десятков минут.

Молодой человек нажал кнопку звонка. Дверь открыл заспанный великан. Он чесал свою заплывшую грудь и поправлял семейные трусы, наполовину скрытые складками живота. «Ну?!» — промолвил

великан толстыми губами, обрамлёнными чёрным овалом жидкой растительности. «Простите, я, видимо, ошибся квартирой… Не подскажете, где живёт Надежда». «На-а-адь! — крикнул в темноту коридора мужчина, смешно, словно муха лапки, почёсывая одну могучую ногу о другую. — На-а-адь! — повторил он, — К тебе какой-то мудак пришёл!» На его зов выбежала Надежда, набрасывая халат на такой знакомый Герману пеньюар с прозрачной пелериной. «Витенька, это Герочка! — воскликнула женщина. — Помнишь, я тебе о нём рассказывала». «Ге-е-ерочка? — врастяжку повторил великан. — Ах, да! Это тот, кому Михаил битву при Маренго устроил, а потом из окна выбросил?!.. С Новым Годом, планерист!» Поскотин не стал уточнять исход своей давней потасовки с Ольгиным мужем и, буркнув приветствие, вошёл в квартиру.

За то время, что он в ней не был, Надеждино жилище сильно изменилось. Во всём чувствовалась хозяйская мужская рука. Коридор с прихожей обросли антресолями, гостиная подёрнулась багетом, обрамлявшим развешанные по стене иллюстрации из «Огонька». На кухне было тесно от обилия отреставрированной мебели и самодельных полок, на одной из которых весело сверкал стёклами новых глаз знакомый ему плюшевый мишка. «А вы рукодельник!» — искренне восхитился гость, обращаясь к Виктору. Великан вдруг как-то сразу обмяк и стал тем обаятельным добряком, каким обычно бывают сильные, с крупным телом русские мужики. «Ты, друг, погоди, я тебе свой токарный станок покажу…» — начал растворяться в гостеприимстве хозяин. «Витечка, уймись… — защебетала Надежда, — Попьём чайку, потом всё покажешь».

— Не трожь ты её, — тихо вела разговор добрая хозяйка, прихлёбывая горячий чай из огромной семейной кружки. — Не могут они в себя прийти. Ольга замкнулась, всё больше с дочерью гуляет. Миша бесится. То грозит, то прощения просит. Не подумали вы оба, когда любовь затевали. А у тебя как? Жена вернулась?

— Вернулась… Теперь всё как у людей, и жена, и подружка… Мне бы с Ольгой хоть парой слов перекинуться… Сегодня опять снилась. К другим — деды морозы со снегурочками по ночам приходят, а ко мне — она. А, кстати, откуда у тебя это чудесное бельё? — поинтересовался он, косясь на знакомые кружева, выбивающиеся из-под халата Надежды.

— Ольга подарила… Как раз после того случая… А-а-а, понима-а-ю… — вдруг просветлев лицом, запела хозяйка. — Ну, ладно тебе! Не обращай внимания на мелочи… Да и будет уже… Не рви душу! Забудь… Забудь, как я забыла.

— Угу… Ладно, Надюша, пошёл я… Не поминайте нас лихом!

Осмотрев токарный станок и станину будущего верстака домовитого хозяина, Поскотин обменялся с ним рукопожатиями и покинул некогда гостеприимный дом. «Всё! — грустно подумал он, — разбитое не склеишь, прошлого — не вернёшь».

Траур

Ровное течение студенческой жизни закрытого Института вновь споткнулось о всесоюзные похороны. Страна прощалась с Андроповым. Прощалась буднично, словно истратив скорбный кураж на пышные проводы предыдущего генсека. Как и год с небольшим назад личный состав был переведён на казарменное положение. Слушатели, формально включённые в группу усиления подразделений правопорядка, все выходные маялись от безделья, строя предположения, кто станет преемником усопшего вождя. И лишь в понедельник их любопытство было удовлетворено. Сообщение о назначении Черненко повергло будущих разведчиков в депрессию. Поскотин, пользуясь особым расположением куратора, счёл возможным посетить кабинет руководителя и высказать всё, что он думал о «старом пердуне». Его сообщение было выслушано с лёгкой улыбкой и прищуром умных глаз старого разведчика. Нарочито окинув взглядом помещение, полковник Геворкян строгим голосом изрёк: «Герман Николаевич, я категорически не согласен с вами в оценке нашего Генерального Секретаря», и, взяв в руки газету, нудным голосом начал зачитывать перечень несомненных добродетелей высокопоставленного сменщика.