Бермудский Робинзон

Морозов Герман

Зажженного клешнями Сатаны,

Пожарища великого сожжения,

Тобою созданного берега Земли?

1992

"Столице!"

Златокудрая столица – Москва!

Великолепие!

Вонючим потом верблюжьих улиц

Украшено сегодня твое бессмертие.

В твои бы руки, сканью шитые,

Звериный оскал зажать!

Лихое человечество!

Видишь? Опять Арбат неделю небритый

С

неумытым Кузнецким поют Отечество.

Плевками закисла булыжников улица,

– Снимай всех каменных!

Могучее племя…

Кого бы еще сожрать? Давайте поищем,

А кто вон тот рыжий?

Уж не внебрачный ли потомок гения?

Прут косяками газетные в рамках:

– Пожалуйста, факс, а вот еще телекс!

Желаете? Завтра аукцион!

Кипит валюта, как бурный Терек.

Заныл синячок:

– Компресс бы из водочки…

Покруче доллара в ликующем рынке!

– Кушать просят кооперативные лодочки,

мне бы еще, если можно, пожалуйста,

баночку кильки…

Высосал день грохот проспектов,

Вечер ссутулился. В кабак бы,

что ли?

А потом и в бордель на всю ночь с любою.

Деревянненьких этак за море!

Эх, может, дать объявление

Любителям группового секса?

Тьфу ты!

Снова язык погряз в междометьях,

С какой-то бранью про «это» место!

Хотите? Кораблик бумажный

Пущу по Москве-реке из трещины сердца

Или нет, лучше заржу, как чумная кобыла

Объевшись беляного сенца…

А в воскресенье встану чуть свет,

Плевать, что не похмелившись

Поспеть бы к заутрене, взяв с собою грехов

мешков шесть,

И с преданным видом Отцу помолившись,

Забросить удочку в пивную банку,

Обнюхав под селедкой какую-либо прессу

Дури курнуть и зависнуть в туман

Бисквитного тортика из прогнившего теста.

1992

"Вроде письма"

Вроде письма

Сказать тебе, но что? Что сердцем

выпит день,

Унылый, серый, хмурый и печальный,

Сказать, что ждал и то, что жду сейчас,

Искусанный тоскою привокзальной.

Нелепо, правда? Глупо и смешно,

Сжевал и выплюнул мою надежду случай.

Я помню ливень хохотал в раскрытое окно,

Злой радостью дождинок мучив душу.

Ушла ты безответно, безвозвратно,

Забыв на столике любви немую розу,

Оставив пустоту и сигаретный дым,

В котором

задохнулись дум слепые грезы.

Спросить тебя, о чем? С кем ты теперь

и где?

Хотя уже все это в общем-то неважно.

Я выпью за двоих граненую печаль,

И, закусив соленым

огурцом воспоминанья,

Желаньем счастья преисполню мрак души:

«Всех благ тебе, мой нежный

друг, вчерашний!»

Когда-нибудь вдруг вспомнив обо мне,

Ты скажешь: «Он был поэтом, честным,

настоящим!»

1992

Октябрьская скучность

(Преамбула и сущность)

Преамбула

Пусть слякоть и дождь, пусть холод и ветер,

Пусть мокрым плечом навалившийся

вечер …

Пусть туманность ресниц от все

жравшей возни

Рвут на части бегущей рекламы огни.

От зачерствевших дум тех, что злобой

застыв …

От множимой пытки полуденной ноши

Одна безысходность – в кабацкий залив,

В гавань крепких напитков якоря

свои брошу.

Сущность

В прозрачной полутьме в кисель

размякших лиц,

Где пьяный шум речей на

сигаретных стержнях,

Окутанный чумой лосиновых цариц,

Я окунал свой взгляд, искав

знакомых прежних…

Кто сердцем одинок, тот до костей знаком

С немой печалью глаз лоснящихся

от водки.

Когда в душе червяк, а в горле терпкий ком,

Грусть тает лишь на миг в бокале

или стопке.

Я дик и чужд для публики столов,

И слишком пресн для грубого веселья

Мне тесен и убог мир сорванных голов —

Пустые дни пустого наслажденья.

Мне вымерена жизнь в страниц

густую даль,

Безмолвно гаснущих на пепельнице быта.

Как падающих звезд, всегда немного жаль,

Растрескавшихся строк под

грубостью гранита.

Кто – не поспел умом, кто —

восприятием прост,

Кто – просто ко всему в

спокойном равнодушии…

Есть сгустки слов таких, что не дано понять,

Их нужно чувствовать, закрыв глаза и уши!

За твердью острых фраз, громоздких

и крутых,

За монолитом навороченных сравнений

Сокрыта мякоть чувств, как слабой

птицы крик

Скрывает шум листвы в час

тягостных падений…

И вот – я здесь, чтоб пить и пить тоску,

Укутав взор табачным едким дымом.