Берлиоз
Шрифт:
IV
Чтобы выбраться из душившей его нужды, Гектор продал для издания свои «Вечера в оркестре» [159] .
Он выступает здесь как выдающийся музыкальный критик, смелый полемист, решительно ставящий свободное выражение чувств превыше строгой школы; его критические работы независимо от того, возносит он в них или громит, всегда полны находок. Это виртуоз стиля, жонглер, преуспевающий как в прославлениях, так и порицаниях; каждая его строка обнаруживает большого мастера пера и изысканного поэта.
159
Книга была выпущена в свет издателями — братьями Мишель Леви. Успех был настолько велик, что в следующем году она вышла вторым, увеличенным изданием.
Несколько
«Чтобы говорить ныне о госпоже Виардо нужно целое, исследование. Ее талант содержателен и многообразен, он сочетает в себе высокое мастерство с очаровательной непосредственностью, что вызывает одновременно и удивление и волнение; он поражает и умиляет, повелевает и убеждает. В ней слиты воедино страстное вдохновение, увлекающее и властное, глубокое чувство и необыкновенные способности выражать безмерные страдания. Каждый ее жест строг, благороден и правдив, а мимика, всегда такая выразительная, когда она подчеркивает ею свое пение, становится еще богаче в немых сценах.
В начале первого акта «Орфея» ее позы у могилы Эвридики напоминают фигуры некоторых персонажей в пейзажах Пуссена или, скорее, некоторые барельефы, взятые Пуссеном как натуру. К тому же мужской античный костюм идет к ней как нельзя лучше.
После своего первого речитатива:
Воздайте высшие почестиМанам священным Эвридики.Могилу ее усыпьте цветами… —госпожа Виардо завладела залом. Каждое слово, каждая нота била в цель. Величественную, дивную мелодию «Предмет моей любви», пропетую необычайно широко и с глубоким внутренним страданием, неоднократно прерывали восклицания, вырывавшиеся даже у наименее впечатлительных зрителей. Ничто не может превзойти изящество ее жеста, трогательность ее голоса, когда она окидывает взглядом деревья священного леса в глубине сцены и произносит:
И на стволах с изодранной и нежною коройЧитаю слово то, что вырезано трепетной рукой…Вот где подлинная элегия, вот где античная идиллия: это Феокрит, это Вергилий».
Но вот он мечет стрелы в отчете о «Дочери полка».
«Это, — пишет он, — одна из тех вещей, какие можно писать по две дюжины за год, если не пусто в голове, а рука легка… Ежели создавать произведение „per la fama“ (ради славы), как говорят соотечественники господина Доницетти, то без спору надобно остерегаться показывать „pasticcio“ [160] «per la fame» (из-за голода). В Италии этот продукт, не пригодный, но употребляемый для пения, находит устрашающий сбыт. Для искусства он имеет немногим большее значение, чем сделки наших музыкальных торгашей с исполнителями романсов и издателями альбомов… И все это per la fame, a fama тут ни при чем… Партитура «Дочери полка» относится как раз к тем, которые ни автор, ни публика не принимают всерьез… Оркестр растрачивает силы в бесполезных звуках; в одной и той же сцене сталкиваются самые разнородные реминисценции; стиль господина Адана соседствует со стилем господина Мейербера».
160
Имеет значения: «пирог» и «дурно сделанная работа», «халтура» (итал.).
А вот еще:
«Господин Жанен писал недавно: „Не мы захватываем шедевры; как раз шедевры захватывают нас“. И верно, „Орфей“ захватил нас всех, мы оказались для него легкой добычей…
Предадимся же смело тем произведениям, что нас хватают за душу, и не будем противиться наслаждению!»
А вот его восторженные строки о великолепных сценах преисподней и Елисейских полей:
«В акте „Преисподняя“ оркестровая интродукция, балет ведьм, хор демонов, вначале грозных, но понемногу растроганных и укрощенных песней Орфея, душераздирающие и одновременно мелодичные мольбы Орфея — все это прекрасно.
А как чудесна музыка Елисейских полей! Эти воздушные гармонии, меланхоличные, словно счастье, мелодии, мягкая и тихая инструментовка, так хорошо передающая идею бесконечного покоя!.. Все ласкает и чарует. Проникаешься отвращением к грубым ощущениям жизни, желанием умереть, чтобы вечно слушать этот божественный шепот» [161] .
Увы,
Издатель-вампир Ришо нетерпеливо дожидался часа крайней нужды Гектора. И вот час этот настал.
161
Берлиоз написал также два произведения по музыкальной педагогике: «Трактат по инструментовке» и «Искусство дирижирования».
Тогда он с победоносным видом обратился к композитору:
— Ну как — продадите вы мне «Осуждение Фауста»? Однако Гектор упирался:
— А почему не мое мясо? — И после минуты мучительного молчания презрительно произнес: — В далекие времена кредитор имел право вырезать из тела несчастного должника куски живого мяса… Но я-то вам ничего не должен.
— Разумеется, но если я приобрету ваше произведение, вы должны будете меня благодарить, я убежден в том, поскольку…
И Ришо умышленно замялся.
— Ну договаривайте, договаривайте же, — сказал заинтригованный Гектор.
— …Поскольку я предложу вам за него очень выгодную цену.
— Какую? Мне хотелось бы знать, просто из любопытства.
— Шестьсот франков.
— Подите к черту, господин Ришо!
Однако принципиальность — это роскошь, дозволенная богатству. Бедность не может презирать. Трудно держаться своих правил, если сидишь на мели. Потянулись дни, когда нужда, этот беспощадный палач, держалась хозяином и повелевала. Мария Ресио не переставала сорить деньгами, Офелия близилась к смерти. Даже юный Луи [162] , приехав домой, признался, что наделал долгов, которые ныне требовалось погасить. Фельетоны, фельетоны — писать и днем и ночью! Гектор смирился бы с этим. Но какие пьесы разбирать? Многие театры ныне бездействуют. Впрочем, даже лихорадочная деятельность, связанная с бесконечными театральными хрониками, не смогла бы сбалансировать бюджет Гектора, раздираемый во все стороны.
162
В то время Луи не ходил в плавания. Он слушал в Гавре курс гидрографии.
И вот, видимо после дня сурового воздержания от пищи, Гектор вспомнил о Ришо и его предложении, тогда показавшемся наглым и оскорбительным.
— Я повидаюсь все же с этим кровопийцей, — пробормотал он и отправился к нему, переполненный стыда и сожаления.
Непродолжительный торг, откровенные слова, и Гектор получает, наконец, семьсот франков.
Семь бумажек по сто франков!
Ему показалось, что в обмен он протянул свое обливающееся кровью сердце.
«Осуждение Фауста» за семьсот франков! Средоточие гениальности за ломаный грош!
V
Пробыв в Париже месяц, Гектор вновь отправился в Германию.
Баден-Баден, а затем Брауншвейг, «где публика и музыканты пришли в экстаз» [163] .
В Ганновере Гектор дал концерт в присутствии великого скрипача Иоахима.
Он писал Феррану: «Дирижерская палочка из золота и серебра, преподнесенная оркестром, ужин на сто персон, где присутствовали все „таланты“ города (можете судить, что там подавали!), министры герцога, музыканты капеллы; учреждение благотворительного общества моего имени (sub invocatione sancti и т. д.), овация, устроенная народом как-то в воскресенье после исполнения „Римского карнавала“ на концерте в саду… Дамы, целовавшие мне руку прямо на улице, у выхода из театра; венки, анонимно присылаемые мне по вечерам, и т. д. и т. п.».
163
Заметим, что во время триумфального турне Берлиоза по Германии пресса единодушно превозносила и славила его гениальность. Журнал «Сигнал» сравнивал теперь его музыку с музыкой Бетховена в последний период, тщательно изучал его музыкальный язык и, продолжая критиковать «программную музыку», отмечал, что его недавнее появление в Лейпциге переубедило не одного предубежденного. Было признано, что он в состоянии многое выразить малыми средствами. С некоторым удивлением убедились, что он не собирается в дикой ярости крушить стены несмолкаемым громом труб, что он применяет мощь там, где они необходима, и любит сдержанными созвучиями передавать самые нежные и самые возвышенные чувства человеческой души, и что чувства эти ему понятны».