Берлиоз
Шрифт:
Нам это безразлично, мы хотим волноваться, хотим переживать. Не все ль равно, что пить, лишь бы во хмелю быть!
Но довольно!
V
— Моя шпага заржавеет в ножнах! — воскликнул в один прекрасный день Гектор. — Пора возвращаться в Париж!
Тем более, что последнее су из восьмиста франков, заработанных на фестивале, уже улетучилось.
Середина сентября
Париж встречает Гектора враждебно. Интриганы без устали лили на него гнусную клевету; днем и ночью они только и помышляли, как бы полнее в своих интересах
Что делать? Две семьи — и весь в долгах. Где искать путь спасения?
Провидение пришло ему на помощь.
Адольф Франкони, директор Олимпийского цирка, присутствовавший на знаменитом фестивале, счел Гектора человеком, умеющим беспримерно увлекать людей. Франкони слыл весельчаком, какие часто встречаются в кругах, где любят развлекаться, и был предприимчив соразмерно своим крупным доходам. Однажды он пришел в «Деба» и обратился к Гектору:
— Я вас видел, слышал, — и я восхищен. Предоставляю вам Олимпийский цирк для организации концертов.
— Превосходно! Но на каких условиях?
— Все расходы за мой счет.
— А доходы?
— Будут поделены.
В ответ вместо обычного «тысяча чертей!» Гектор воскликнул:
— Слава тебе, господи! Я ваш!
1845
I
Январь
Пройдем мимо хлопот, репетиций, рекламы, борьбы, достигшей теперь апогея.
Первый концерт. Почти полный провал. Париж был обманут и объявил бойкот. Клеветнические статьи победили.
«Шаривари» рядом с колючими, насмешливыми эпиграммами поместила литографию, изображающую концерт: на переднем плане арабские вожди, «приехавшие во Францию, чтобы все увидеть и услышать», корчатся в своих бурнусах от ужаса, заткнув уши и, как удавленные, разинув рты. В глубине, среди оркестра из труб и тарелок, вырисовывается тощий профиль Берлиоза, выпялившего грудь, полы его одежды и волосы вздыблены ураганным ветром.
После второго концерта кажется, что предприятие провалилось, однако Гектор настаивает на продолжении.
Третий концерт вызвал тревогу, но Гектор все еще упорствовал.
После четвертого ему пришлось отказаться от продолжения [132] . Франкони потерпел большой убыток.
И вновь мучительный вопрос! что делать дальше?
«Увы, ничего не осталось — ни концертов, ни театров. Все для него закрыто. Несправедливый и глупый мир, ты обречен потреблять третьесортные товары. Двадцать лет трудов и борьбы, произведения, которые, он уверен, будут жить… И все напрасно! Симфонии, куда он вложил всю свою жизнь, все свое сердце, обречены на безмолвие и медленную смерть, партитуры истлевают в папках! Его гений, его созидательная сила, его потребность в излиянии чувств пожизненно заточены в темницу» [133] .
132
Четыре концерта состоялись: 13 января, 16 февраля, 16 марта и в апреля.
133
Адольф Бошо, Гектор Берлиоз.
II
— Попытайтесь совершить блистательное
— В провинцию? Если бы она не была отравлена Мейербером и Россини, чванливыми властелинами французских театров!
Но разве был у Гектора выбор? Разумеется, нет!
И он отправился на юг.
В Марселе и Лионе его ждал прохладный, разочаровывающий прием.
Как он и опасался, вся страна страдала неизлечимым россинизмом и мейерберизмом.
Тогда он возвратился в столицу, кляня итальянца и немца, высочайше повелевавших во Франции, где к нему, французу, относились с суровым осуждением.
То, что они иностранцы, куда ни шло; дух французского либерализма легко допускает, что искусство не имеет родины. Разве он сам, Гектор, не познал в Германии головокружительный успех? Он бы искренне порадовался всемогуществу нового Бетховена или Шумана, чья душа гармонично роднилась с его душой, но между ним и обоими узурпаторами славы со скверным музыкальным почерком зияла пропасть.
Что же делать дальше? За что взяться?
III
Но вот судьба даровала ему передышку, временный покой. До завтра, мрачные мысли, до завтра, трудные решения!
Август
Лист, человек неистощимой доброты, несколько лет собирал по всему миру пожертвования, чтобы в Бонне, родном городе Бетховена, воздвигнуть памятник этому гиганту музыки. Наконец, средства собраны, статуя отлита, все музыкальные знаменитости и самые выдающиеся люди Европы приглашены почтить память гения. Гектор в обществе известного критика Жюля Жанена, чьи авторитетные высказывания не подлежали обсуждению, приехал в Бонн представлять газету «Деба».
Прусский король и английские коронованные особы своим присутствием придали открытию еще большую пышность. Никогда не собиралось столько музыкальных знаменитостей, чтобы воздать запоздалые почести непризнанному гиганту. Здесь были воклюзец Фелисьен Давид, вознесенный на вершину славы благодаря модным во Франции «Пустыне» и «Ласточкам», композитор-виртуоз Леон Крейцер, Мегюль из Льежа, Мошелес, Гур из Франкфурта, Шпор из Касселя и добрый Шиндлер, на чьей визитной карточке были лишь слова «друг Бетховена».
Какое окружение! Какая радость для Гектора ощутить свою славу! И вправду, все его знают, каждый оказывает ему внимание. «Но почему все иначе в моей стране?» — думал он с болью и часто на другом берегу Рейна, в Кенигсвинтере, где он любил уединяться, разговаривал в мечтах с духом Бетховена:
«…Судьба преследовала тебя, отняв у тебя звуки. Несчастный глухой! Может ли быть большее горе для композитора?
…Но, несмотря на твой гений и недуг, тебя безжалостно истязали. Как и меня.
И, однако, свою кровь и плоть ты перегонял в хмель для людей.
…Итальянец Россини царствовал и в твоей стране, тебя же считали чудаковатым стариком. И когда ты узнал, что Вена в знак признательности преподнесла ему на серебряном подносе кругленький капиталец, ты, умирающий от голода у себя дома, и не подумал посылать проклятия на голову пришельца. Почему не удалось изведать мне, великий учитель, счастливую судьбу Роберта Шумана, моего брата по романтизму, который нашел на твоей могиле перо, посланное, как видно, самим тобою и вдохновившее его на самые безупречные шедевры?..»