Берлин-Александерплац

Дёблин Альфред

— Чего же ради вы бегаете, не жалея ног, задыхаетесь?

Они вышли на Александерплац.

Там на углу столпился народ, они подошли ближе. Коротенький человечек со злостью взглянул на Франца.

— А вот вы попробуйте-ка прожить на восемьдесят пять марок в месяц!

— Послушайте, чудак вы этакий, надо же сбывать кому-то эти вещи. Если хотите, я могу спросить кой-кого из моих знакомых.

— Вздор! Я вас об этом не просил, я делаю свои дела один, терпеть не могу компаньонов.

Они смешались с толпой. Это была обычная

уличная ссора, двое из-за чего-то поругались. Франц оглянулся, но коротенький человечек уже исчез, как сквозь землю провалился. «И долго он так будет бегать? — удивлялся про себя Франц. — Лопнуть можно со смеху. Ну, а где же та беда, из-за которой колокола звонили?» Он зашел в пивную, спросил рюмку кюммеля, просмотрел «Форвертс», «Локальанцейгер». В них тоже не было ничего особенного, — большие скачки в Англии, и в Париже, наверно кто-нибудь сорвал крупный куш на тотализаторе. Глядишь, и мне в чем повезет — как знать, может быть, это к счастью, когда в ушах звенит.

И вот Франц собрался было идти домой к Цилли. Но потом решил еще перейти на ту сторону и взглянуть, что делается там в толпе. Кричали уличные торговцы: «А вот — сардельки, горячие сардельки! Пожалуйте, молодой человек! «Монтаг морген», «Ди вельт», «Ди вельт ам монтаг!»

Скажи на милость — дерутся двое уже с полчаса, а из-за чего — неизвестно! Постою посмотрю, чем дело кончится… Послушайте, вы что здесь в кино, что ли? Стал тут — ни пройти, ни проехать! Барин какой! Да разве это барин, так, сморчок. Ишь ты, ишь ты, гляди-ка, всыплет он ему сейчас…

Протискался Франц вперед, — кто же это там дерется? Смотри-ка, парни-то ведь знакомые, из пумсовских. Скажи на милость! Вот один из них, длинный, подмял было противника под себя, но тот поднатужился и шварк длинного в грязь. Эх, парень, парень, с таким заморышем и то не сладил. Слаб ты, как я погляжу!

— А ну, что за сборище, рразойдись! Лягавые! Шухер! Смывайся…

Сквозь толпу пробираются двое полицейских в плащах с капюшонами. Маленький-то сразу шмыг в толпу, только его и видели. А другой, длинный, не может сразу подняться — здорово его, видать, стукнули. Франц протолкался к нему. Не оставлять же человека в беде! Ну и народ, никто не поможет! Подхватил Франц длинного под руки, и ходу. А лягавые спрашивают, допытываются:

— Что у вас тут такое?

— Да вот подрались двое.

— Расходись, нечего останавливаться.

Ишь гавкают, лягаши — когда надо, так их нету! Завтра бы еще пришли. Расходиться? С нашим удовольствием, господин вахмистр, не извольте беспокоиться, сейчас разойдемся!

Франц втащил длинного в полутемный подъезд какого-то дома на Пренцлауерштрассе. Между прочим, двумя номерами дальше находится дом, из которого четыре часа спустя выйдет толстяк, без шляпы, тот самый, что заговорит с Цилли. А она пройдет мимо, но следующего она уж не пропустит. Скотина этот Франц, подлость какая…

А пока что Франц в подъезде нянчится с этой дохлятиной — долговязым

Эмилем.

— Да возьми ты себя в руки, чудак ты этакий! Зайдем в какую-нибудь пивную, что ли? Ну не хнычь, ты парень крепкий — до свадьбы заживет. Да почистись немножко, а то к тебе вся мостовая прилипла.

Они вышли из подъезда, пересекли улицу.

— Теперь я сдам тебя в первую попавшуюся пивную, Эмиль, а сам пойду домой, меня там невеста ждет, — сказал Франц, пожимая ему руку. Распрощались, но тут длинный вдруг снова окликнул его:

— Послушай, Франц, сделай одолжение: понимаешь, я должен был ехать сегодня с Пумсом за товаром. Так забеги, пожалуйста, к нему, это в двух шагах отсюда, вход с улицы. Сходи, а?

— Зачем? Некогда мне!

— Передай только, что я сегодня не смогу прийти, ведь он ждет меня, сорвется все дело.

Выругался Франц про себя, но все же пошел к Пумсу; ну и погода, черт бы побрал этого Эмиля, тут домой надо, Цилли небось заждалась! Вот ведь олух, время-то у меня не казенное…

Франц прибавил шагу. Смотрит, у фонаря стоит давешний коротышка, чиркает что-то в своей книжечке. Э, старый знакомый! Человечек поднял голову и рванулся к Францу.

— Минутку, сосед! Ведь вы же из того дома, где продавались стиральная машина и холодильник? Да, так вот будьте добры, когда будете проходить мимо той квартиры, — бросьте им открытку в ящик, как-никак одной маркой меньше — экономия.

И сунул Францу открытку: «Ввиду стечения неблагоприятных обстоятельств…»

Взял Франц открытку и пошел дальше. Подумал еще, что открытку надо бы Цилли показать, а потом уж в ящик бросить, дело-то ведь не к спеху. До чего же занятный толстяк этот. Вот ведь крыса почтовая. Бегает день-деньской, приценивается, а денег ни гроша, винтика у него в голове не хватает, и даже не винтика, а, пожалуй, болта целого!

— Здрассте, господин Пумс. Вечер добрый. Спросите, чего пришел? Да ведь вот какое дело. Иду это я по Алексу и вижу — на углу Ландсбергерштрассе драка. Ну, думаю, надо посмотреть. И что же бы вы думали? Ваши ребята подрались! Ваш Эмиль, длинный, и этот маленький, тезка мой, Франц. Вспомнили?

На это господин Пумс ответил, что он и без того думал сегодня о нем, о Франце Биберкопфе; он, мол, еще днем заметил, что между теми двумя что-то неладно.

— Стало быть, длинный не придет? Хотите его заменить, Биберкопф?

— А что надо делать-то?

— Теперь шестой час. В девять мы должны ехать за товаром. Биберкопф, сегодня воскресенье, делать вам все равно нечего, я возмещу вам все расходы, а за труды дам вам — ну, скажем, пять марок в час.

Франц заколебался.

— Пять марок, говорите?

— Да уж торговаться не буду! Вы меня очень обяжете, те двое меня сильно подвели.

— Маленький-то ведь еще придет.

— Ну, так как же, пять марок и по рукам? Все расходы возмещаю, и пять марок в час. Эх, была не была, пускай будет пять пятьдесят.