Берлин-Александерплац
Шрифт:
«Едва ли кто-нибудь решится оспаривать высокую питательность такого продукта, как молоко. Оно полезно детям, особенно грудным младенцам, а также и больным, для повышения общего тонуса, особенно в сочетании с другими высококалорийными продуктами. Диетическим продуктом, к сожалению, не оцененным по достоинству, можно считать и баранину. Это признано всеми медицинскими авторитетами».
Молоко так молоко. Но, разумеется, реклама не должна принимать уродливые формы.
Что до меня, — думает Франц, — то я за пиво, что может быть лучше
Рейнхольд вскинул на Франца глаза — совсем раскис парень, того и гляди слезу пустит.
— В приюте Армии Спасения я был уже два раза, Франц. Говорил я там с одним, пообещал ему встать на путь праведный, держался, пока сил хватало, а потом — опять!
— Да в чем дело-то?
— Ты же знаешь, как быстро мне любая баба надоедает. Какой-нибудь месяц, и кончен бал! Почему, я и сам не знаю. Просто с души воротит. А до этого с ума по ней сходил — поглядел бы ты на меня, хоть в желтый дом сажай. А потом ни черта, с глаз долой, не могу я видеть ее, не могу, приплатил бы, только чтоб ее не видеть.
Удивляется Франц:
— Может, ты и впрямь ненормальный? Погоди-ка…
— Так вот, пошел я как-то в Армию Спасения, все им рассказал, а потом с одним там помолился.
Франц глаза выпучил.
— Что? Молился?
— А что ж делать, когда так погано на душе? Черт возьми! Ну и парень! Видали такого?
— И действительно, помогло, месяца на полтора, на два, мысли какие-то другие появились, взял себя в руки — как будто и полегчало.
— Послушай, Рейнхольд, сходил бы ты в клинику, на прием. А то, пожалуй, не следовало тебе сейчас смываться оттуда, из зала? Прошел бы вперед да покаялся. Меня, что ли, постеснялся?
— Нет, нет, я больше не хочу. Больше уж не поможет, и ерунда, чушь все это. И чего мне вперед лезть и молиться, я же ни в бога, ни в черта не верю.
— Это я понимаю. Раз ты не веришь, то оно не поможет. — Франц задумчиво посмотрел на своего приятеля, мрачно уставившегося в пустую чашку. — Чем бы тебе помочь — ума не приложу. Надо обмозговать это дело. Надо бы тебе вкус отбить от баб, да как?
— Вот, например, сейчас меня прямо тошнит от Труды-блондинки. А ведь и пары дней не пройдет, появится на горизонте какая-нибудь Нелли или Густа, или как ее там будут звать; посмотришь тогда на Рейнхольда, как спичка вспыхну! Одно в голове: «Уж эта должна быть моя! Любой ценой!»
— Что ж тебе в них так уж нравится?
— Ты хочешь сказать, чем они меня прельщают? Как тебе объяснить? Ничем особенно. В том-то и штука. Одна, скажем, подстрижена «под мальчика», другая веселая, пошутить любит… Почему они мне нравятся, я и сам никогда не знаю, Франц. Да баба и сама удивляется, когда я вдруг так на нее распалюсь и бросаюсь, как бык на красную тряпку. Спроси любую — хоть Цилли. Ничего не могу с собой поделать, хоть плачь.
Франц смотрит на Рейнхольда во все глаза.
Есть жнец, Смертью зовется он, властью от бога большой наделен. Сегодня свой серп он точит,
Странный парень! Франц улыбается. А Рейнхольд и не думает улыбаться.
Есть жнец, Смертью зовется он, властью от бога большой наделен. Скоро работать он станет…
И Франц думает: надо, братец, за тебя взяться как следует. Придется тебя разок проучить, чтобы нос не задирал. А вслух говорит:
— Ладно, придумаем что-нибудь, Рейнхольд. Сегодня же расспрошу Цилли.
— Цилли, погоди на колени садиться. И не бей меня с места в карьер. Ведь ты моя кисанька. Ну-ка, угадай, с кем я только что виделся?
— И знать не желаю.
— Цыпочка моя, пупсик, ну, угадай, ну? С Рейнхольд ом!
Тут Цилли начинает злиться. Почему бы это?
— С Рейнхольдом? Вот как? Что же он рассказывал?
— Да много чего.
— Вот как? А ты и уши развесил, веришь всему?
— Да нет же, нет, детка.
— Ладно, тогда я ухожу. Ждешь его здесь битых три часа, а он шляется черт знает где, да еще мне об этом рассказывать собирается!
Какая муха ее укусила?
— Да нет же. Это ты, детка, должна мне кое-что рассказать!
— О чем? Ничего не понимаю!
И поехала, и поехала. Цилли, эта маленькая чернушка, вошла в раж, временами у нее от злости даже дух захватывало. А Франц ее знай тискает и целует, уж больно хороша она в гневе — раскраснелась вся, пылает, этакая птичка с яркими перышками, а как начала вспоминать все по порядку, еще и расплакалась.
— Так вот, Рейнхольд этот, он женщине не друг, не любовник и не кот даже. Вообще он не мужчина, а сволочь! Прыгает воробышком по улице, чирик-чирик — то одну клюнет, то другую. О чем могут кой-что порассказать тебе десятки женщин. Уж не думаешь ты, что я была у него первая или даже восьмая? Куда там — сотая, может быть. Да он и сам счет потерял! Сколько у него перебывало. А что он с ними вытворял, Франц, выдай этого бандита, донеси на него — я уж тебя отблагодарю… Да что я, у меня и не осталось ничего, тебе за него и в сыскном заплатят! Посмотришь на него со стороны, как он сидит задумавшись и тянет свой цикорий, бурду эту самую — нипочем не догадаешься, что это за тип. А он посидит, посидит, да вдруг и привяжется к какой-нибудь девчонке.
— Это он все рассказывал!
— Сначала думаешь: что, мол, этому парню надо? Шел бы лучше в ночлежку, проспался бы как следует. А он не отстает, и оказывается, что кавалер он хоть куда, умеет пыль в глаза пустить. Поверишь ли, Франц, его тогда и узнать нельзя! Просто диву даешься: что это с ним сделалось, омолодился по Штейнаху, что ли? А он и так, и сяк, и разговоры, и танцы…
— Что? Рейнхольд танцует?
— А ты думал? Где ж мы познакомились с ним? На танцульке, на Шоссештрассе.