Берег загадок
Шрифт:
Как-то днем, по обыкновению, мы забрались в опустевший дом и стали играть. Мой альчик вылетел во двор. Я пошел за ним и вдруг... Джучи! Пес изможденный и худой, — кожа да кости, — лежал у конуры. Увидел меня, слабо заскулил. Я позвал мальчишек. Гурьбой мы подскочили к Джучи, стали его рассматривать. Он был изранен. На шее и под лопатками сквозь шерсть виднелись рубцы.
Мы напоили Джучи водой, принесли, сколько могли, еды. Никто из нас не заметил, как во двор вошел чабан Эргеш. Послышался его голос.
— Значит, жив остался... На старое пепелище вернулся, — сказал он обрадованно, подходя к Джучи. Чабан нагнулся и потрепал пса за холку. — С двумя волками расправился и сам
— Так он у вас в отаре? — удивленно воскликнул Эзиз. Чабан кивнул, распрямился и посмотрел в глаза Эзизу:
— Это ты его от свинца заслонял? Так вот, если тебе не в тягость, присматривай за Джучи, пока окончательно не выздоровеет. Чем кормить? Колхозным хлебом. Ему паек полагается. В конце месяца я приду за ним.
Эзиз заулыбался. Чабан попрощался и ушел. Спустя час или два приковылял Чары-ага с хурджуном и старой закопченной чашкой. Он принес ячменной муки пополам с отрубями. Тотчас же разожгли костерчик и сварили похлебку. Пока она остывала, Чары-ага рассудительно говорил:
— Да разве я поднял бы ружье на собаку!.. Война. А то никогда бы я такого не сделал.
Скоро пес выправился. Шерсть его стала гладкой, в глазах появился задорный блеск, только следы волчьих зубов напоминали о жестокой схватке. Он везде бегал с нами, а когда мы были на уроках, терпеливо лежал под окном нашего класса. Теперь друзьями Джучи были все мальчишки. О своей прежней привычке — силой отбирать хлеб — он давно забыл, да и не было теперь нужды в этом. Мы с печалью вспоминали, что скоро приедет с пастбища чабан и заберет Джучи с собой в пустыню...
Надолго запомнился мне этот день. После уроков мы выбежали во двор, стали искать своего четвероногого друга, а он как сквозь землю провалился: ни во дворе школы, ни за сараями не смогли отыскать. Внезапное исчезновение Джучи насторожило нас. Если и дома его нет, значит опять какая-нибудь беда приключилась. Побежали в заброшенный двор. Эзиз перелез через дувал и остолбенел от неожиданности. И я удивился — откуда он взялся — высокий худой мужчина с глубоким шрамом на левой щеке, и с пустым рукавом, подоткнутым под солдатский ремень. Это был наш бывший директор и учитель. Он сидел на кирпиче, склонив голову, и задумчиво гладил Джучи. А тот, положив свою морду ему на колени, жалобно взвизгивал, словно жаловался.
Мы бестолково топтались на месте, не решаясь подойти. Учитель выпрямился и увидел нас.
— Ну, ну, подходите, чего испугались! — сказал он.
Мы приблизились, все еще не веря, что этот человек с изуродованным лицом, считавшийся убитым, жив. Эзиз, сбивчиво и невпопад, начал рассказывать обо всем, что знал о семье фронтовика. Он говорил то о жене учителя, и его детях, то о Джучи, то опять возвращался к Огульнязик. Велли Каррыевич слушал молча. Внешне он был спокоен, только в глазах его отражалась тревога и притаенная боль. Он медленно поднялся, глухо сказал:
— И я себя считал на том свете. Ожил... Вы меня узнали? — тревожно повторил он.
— Узнали, Велли Каррыевич! — в один голос откликнулись мы. Учитель мягко улыбнулся:
— Значит, и Огульнязик узнает, и детишки, и люди все узнают. — Он нагнулся и потрепал за холку Джучи. — Ну, что ж, пойдем, бродяга.
Сказаны были эти слова с таким умилением, что мы все обрадовались. И тут за нашими спинами, у калитки, раздался голос чабана:
— Джучи, ко мне!
Пес вскинул голову, повилял обрубком хвоста и подошел к чабану. Он лизнул ему руку и заскулил. Учитель побледнел, кашлянул и растерянно потоптавшись на месте, вышел со двора. У него был такой несчастный вид, словно его предал самый лучший друг. Он не стал больше звать Джучи. Он зашагал,
Мы бросились к бородатому чабану и наперебой, мешая друг другу, принялись объяснять, что это Велли Каррыевич, он вернулся с фронта, а пес — это его пес, и не надо его держать за ошейник. Чабан понял, о чем ему втолковывают — когда учитель уже отошел далеко.
— Что же вы не сказали раньше? — упрекнул он нас. — Я вообще бы не зашел сюда, если бы знал. А теперь, я думаю, поздно: Джучи так привязался ко мне, что никакого другого хозяина он никогда не признает..
Мы сразу притихли. А чабан вышел со двора и отнял руку от ошейника собаки: вот, мол, смотрите — я ее не собираюсь силой удерживать.
И как только Джучи. понял, что он свободен и волен поступать как ему захочется, он сразу же заскулил и начал обнюхивать землю. Он нашел след своего прежнего хозяина, определил — в какую сторону тот ушел, и настороженно и нетерпеливо вскинул голову. Учитель уже был за развилкой: шел, прихрамывая, опираясь рукой на костыль. Издали его никто бы никогда не узнал. А Джучи! Я до сих пор удивляюсь его сообразительности. Джучи виновато взглянул на чабана, взвизгнул и помчался со всех ног к своему старому другу.
СОТЫЙ АРХАР
Апрель в Туркмении — райский месяц. Где-то на севере только начинают таять снега и трескаться льды на реках, а здесь на зеленых склонах Копетдага цветут алые маки и тюльпаны. В предгорных селах бело от цветущих яблонь и алычи. Небо над Копетдагом необыкновенно синее. И даже Каракумская пустыня, прилегающая к предгорьям необовримыми просторами песков и такыров, выглядит в эту пору зеленым океаном.
Старый Ашир-мерген, знатный охотник, чье имя известно на всю округу, в один из теплых апрельских дней приехал из предгорного села в Ашхабад на собрание Общества охраны природы. Настроение у старика было хорошее. Подстать погоде. В городе во всю, цвели акации, пахло их одуряющей сладостью. У киоска газированной воды, куда Ашир-ага, выйдя из машины, подошел, чтобы напиться, жужжали пчелы,— лезли к лужицам пролитого сиропа, лезли в стаканы, — и старик благодушно проворчал, отмахивая пчел от себя: «Вот негодницы! Мало им цветов в горах да на деревьях, прямо в рот лезут. Бездельницы, совсем разучились работать — на готовый мед летят!». Киос-керша отметила остроумие старого человека обворожительной улыбкой, и Ашир-ага подобрел еще больше. Ашир-ага показалось, что, улыбаясь, женщина как-то особо, с глубокой почтительностью, посмотрела на лацкан его пиджака, на котором в два ряда красовались разные награды. Отходя от киоска, Ашир-ага поблагодарил продавщицу за хорошую воду и подумал: «Слава аллаху, не тускнеет твоя слава, Ашир-мерген. Не только простые люди восхищаются тобой, но и начальство— тоже. Вот и председатель Общества охраны природы не забыл — опять пригласил на совещание. Сам позвонил в аул. предупредил, чтобы был ровно в три на заседании. Место, мол, твое в президиуме».
Без четверти три Ашир-мерген, поправляя пиджак и застегиваясь на все пуговицы, вошел в вестибюль. Огляделся. Народу много, городские и сельские. Почти все старые знакомые. Вот и кивки, поклоны и рукопожатия пошли в ход. «Салам, Ашир-ага!», «Как живешь, дорогой мерген?», «Век тебе не уставать, жить да радоваться».
Председатель Общества охраны природы, парень средних лет, с приплюснутым носом, взял Ашир-агу под руку и вежливо повел на сцену за кулисы, где уже топтались в ожидании начала совещания члены президиума. Еще две-три минуты — все сели за покрытый красной скатертью стол, и совещание началось.