Беовульф

Кирнан Кэтлин

Задолго до пришествия данов жили в этой стране люди, звавшие ее Херта и Нертус, обожествлявшие ее в священных рощах, тихих озерах и тайных гротах, считавшие ее матерью земли, называвшие Нерпуз, а иногда богиней Скади, женой морского бога Ньёрда. Ей по душе были их жертвы и молитвы, их почтение и страх. Ибо их страх обеспечивал ей безопасность. Но она была не богинею, а лишь существом, более ужасным и прекрасным, чем люди.

Теперь она стала легендой, которую сложили встречавшиеся с нею в штормовые ночи несчастные путешественники. Моряки и рыбаки Ланского побережья распространяли страшные слухи о русалках,

морских троллях и сахагинах [61] . Те, кто преодолевал топи в летнюю ночь, сталкивались с эглекой-демоницей [62] . Но ни ее, ни предков не вспомнил бы никто, если бы не сын ее несчастный, Грендель.

61

Сахагины — морские ведьмы.

62

Эглека — воинствующий монстр.

В пещере под пещерой, поникнув перед холодным алтарным камнем, пела она песню, услышанную, скорее всего, от матери. Может быть, и не от матери. Мрачные слова, угрюмая мелодия и неизмеримая скорбь матери звучали в этой песне.

Омоет берег кровавый прибой,

Сегодня я прощаюсь с тобой,

Но месть остается со мной…

Песня ломалась, рвалась, переходила в дикий звериный вой, превосходящий выразительностью любую поэзию. Стены пещеры содрогались от ее вопля. Потом она затихла, беззвучно лила слезы, процарапывала перепончатыми пальцами канавки в мягкой земле, скребла камни, ломала древние сухие кости.

— Я отомщу за тебя, сынок, — всхлипывала она. — Он придет ко мне. Я об этом позабочусь. Он придет, и я обращу его силу против него. Он заплатит, и заплатит дорого…

Но тут речь отказала ей.

Она свивала и развивала русалочий хвост, отражая чешуей мертвенный фосфоресцирующий свет заплесневевших стен. Поднялась, склонилась над телом, обняла мертвого сына. Хвост ее бешено колотил все вокруг, разбивал камни и разбрасывал осколки. Имя убийцы сына прочно запечатлелось в памяти. Храбрый избавитель королевства Хродгара, рыцарь-чемпион людской и волк пчелиный… Рыдание перешло в вой, вой сменился воплем, заполняющим нижнюю пещеру, проникающим через пещеру верхнюю в окружающий мир, раздвигающий гигантские ребра ночи.

* * *

Беовульф проснулся там же, где заснул несколько часов назад, завернувшись в шкуры. В нескольких шагах от него тлели угли костровой ямы. Он открыл глаза и прислушался к звукам заснувшего зала: дыхание, сопение, храпение, бормотание; кто-то ворочался, потрескивали угольки.

От костровых ям исходил слабый свет, смягчавший абсолютную тьму. Тихо поскрипывали деревянные конструкции, снаружи завывал ветер, а подальше, на берегу, шумели накатывающие на берег волны. Он подумал о Виглафе, о том, где тот заночевал, проверив лодку.

Беовульф прищурился во тьму, высмотрел рядом Олафа, в обнимку с которым сопела Ирса. На расслабленном лице Олафа играла легкая довольная улыбка.

— Не спится, Беовульф? — Над ним склонилась Вальхтеов, села рядом.

— Королева… — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Ш-ш-ш… Тихо. Не разбуди народ.

— Я видел тебя во сне, — сказал он, вспомнив

вдруг, что это и в самом деле так. Во сне Вальхтеов отправилась с ним в Гаутланд, и они следили за черно-серыми спинами китов, взрывающими волны, за их фонтанами, взлетающими в серое небо.

— Очень рада, — улыбнулась она. Ему вдруг показалось, что в голосе ее слышалось что-то незнакомое. Как будто какой-то ранее не замеченный акцент. — Надеюсь, сон приятный.

— Конечно, приятный. Какой еще сон ты можешь внушить?

— Я тебя люблю, — прошептала Вальхтеов, наклоняясь к Беовульфу так, что он почувствовал на лице ее теплое дыхание. — Я тебя хочу душою и телом, сокрушитель демонов, сын Эггтеова. Только тебя, мой король, мой герой и моя любовь.

Вальхтеов обхватила его шею, притянула голову к своей груди, коснулась губами щеки.

— А если твой муж не вполне с тобою согласится? — Он нервно оглянулся, опасаясь, что кто-нибудь из спящих рядом проснется.

— Мой муж? О нем можешь не беспокоиться. Он умер. Я разделалась с ним. Давно уж следовало мне так поступить.

Беовульф озадаченно уставился на нее. Сказанное ею не укладывалось в голове. Вальхтеов усмехнулась и поцеловала его в лоб.

— Кто не слышал о его супружеских изменах! Он и сам не делал из них секрета. Общался со своими шлюхами у всех на виду… Разве что не хвастался…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Она засунула обе руки ему под рубаху, принялась гладить грудь и живот… Ногти ее царапали кожу чуть ли не до крови, причиняли легкую боль, ласкали и беспокоили.

— Мой бедный сонный Беовульф, — усмехнулась она. — Слишком утомился, слишком много выпил, слишком мало отдохнул. Усталый, сбитый с толку… — Она решительно оседлала его, свалила на пол, он удивился ее силе.

— Сперва жадность, — сказала она. — Потом похоть. Разве не этого жаждал ты, господин мой?

Она снова поцеловала его, и в этот раз поцелуй ее отдавал морем, соленою водой, хлынувшей в горло утопающего, гниющей рыбой, выкинутой морем на берег. Беовульф задыхался, пытался ее оттолкнуть.

— Дитя, Беовульф, дитя… Войди в меня и дай мне прекрасного сына… Нового сына…

Воздух вокруг Беовульфа как будто засверкал солнечной морской рябью, как будто отхлынул вдаль от него. Беовульф заморгал, стараясь проснуться, избавиться от душного кошмара, ужасаясь: а вдруг это не сон? Она улыбнулась, и зубы ее были острее акульих, глаза сверкали расплавом золота, глубинной ультрамариновой зеленью, тьма зала ожила придонными зарослями водорослей и неведомыми кошмарными существами. Платье Вальхтеов обернулось путаницей ламинарий и морского мха, из-под него просвечивала золотая чешуя, Беовульф открыл рот, освобождая путь воплю…

…и задохнулся. Море давило в уши, сердце разбивало ребра, соленая волна разлепляла парализованные веки — он открыл глаза и осознал, что на этот раз действительно проснулся. Грудь его ныла, в глаза ударил яркий солнечный свет, падающий сквозь распахнутую дверь Хеорота. Беовульф затенил глаза правой рукой, замигал, проясняя зрение.

Свежий воздух был напитан запахом бойни, как будто на поле сражения сразу после его окончания или при крупном жертвенном забое скота. Громко жужжали мясные мухи, со всех сторон доносился звук капели, как будто возобновился дождь и кровля протекла во многих местах.