Бенефис
Шрифт:
Мистер Элиху спросил, как ее зовут, и она ответила:
— Мисс Перри.
— Вы можете переодеться в ванной, мисс Перри, или, если пожелаете, в моей комнате — дальше по коридору, в ней никого нет, пожалуйста, переодевайтесь. Там теплее, чем в ванной.
Натурщица сказала, что ей все равно, но переоденется, она, пожалуй, в ванной.
— Как пожелаете, — кивнул старик.
— А ваша жена здесь? — спросила она, заглянув в комнату.
— Я вдовец.
Он рассказал, что у него была и дочь, но она погибла в катастрофе.
Натурщица сказала, что сочувствует ему.
— Я
— Никакой спешки нет, — сказал мистер Элиху, радуясь тому, что сейчас он будет ее рисовать.
Мисс Перри зашла в ванную, разделась и быстро вернулась. Она скинула махровый халат. Шея и плечи у нее были изящные, красивых линий. Она спросила старика, сколько времени ей позировать. Он стоял у крашеного кухонного стола, внесенного в гостиную к огромному окну. На столешницу он выдавил краску из двух маленьких тюбиков и теперь смешивал ее. Еще три тюбика лежали нетронутые. Натурщица сделала последнюю затяжку и потушила сигарету о жестяную крышечку из-под кофе, валявшуюся на кухонном столе.
— Вы не будете возражать, если я иногда буду покуривать?
— Возражать не буду, если курить вы будете в перерывах.
— Я это и имела в виду.
Она наблюдала за тем, как он неторопливо смешивает краски.
Мистер Элиху не стал тут же рассматривать ее обнаженное тело, а попросил ее сесть в кресло у окна. Окно выходило во двор, где рос китайский ясень, листья на котором только что распустились.
— Вы как хотите, чтобы я села? Ногу на ногу положить или рядом поставить?
— Как вам больше нравится. Мне без разницы. Как вам удобнее.
Натурщицу это, похоже, удивило, она села в желтое кресло у окна и закинула ногу на ногу. Фигура у нее была хорошая.
— Так подойдет?
Мистер Элиху кивнул.
— Замечательно, — сказала он. — Просто замечательно.
Он окунул кисть в краску, которую смешал на столе, и, взглянув на обнаженное тело модели, приступил к работе. Он бросал на нее взгляд и быстро отводил глаза, будто боялся ее оскорбить. Но вид у него был сосредоточенный. Писал он небрежно, время от времени окидывая взглядом натурщицу. Смотрел он не часто. А она словно не замечала его присутствия. Один раз она повернулась, чтобы рассмотреть ясень, и он несколько мгновений следил за ней, хотел понять, что она увидела в этом дереве.
Затем она стала с интересом наблюдать за художником. Он подумал, что, наверное, что-то делает не так. Прошло около часа, и она вскочила с кресла.
— Устали? — спросил он.
— Не в этом дело, — сказала она. — Что, скажите Бога ради, вы делаете? Честно говоря, по-моему, вы вообще ничего не понимаете в живописи.
Она его изумила. Он поспешно набросил на холст полотенце.
Прошло несколько долгих секунд, и мистер Элиху, шумно дыша, облизнул пересохшие губы и сказал, что и не считает себя художником. Еще он сказал, что он постарался объяснить это и той женщине из художественной школы, с которой говорил по телефону.
Затем он добавил:
— Наверное, я совершил ошибку, попросив вас прийти сегодня сюда. Надо было мне потренироваться подольше, чтобы никто из-за меня не тратил время попусту.
— Мне все равно, сколько времени вы тренировались, — сказала мисс Перри. — Я вообще думаю, что вы меня не рисовали. Я сразу поняла, что это вам не интересно. По-моему, вам из каких-то ваших соображений интересно шарить глазами по моему обнаженному телу. Уж не знаю, что у вас за потребности, но в одном я точно уверена: к живописи они отношения не имеют.
— Наверное, я совершил ошибку.
— Наверное, — согласилась натурщица. Она уже надела халат, затянула пояс. — Я художница, — сказала она, — и позирую, потому что сижу без гроша, но обманщиков распознаю с первого взгляда.
— Я бы не оказался в таком глупом положении, — сказал мистер Элиху, — если бы честно объяснил все этой даме из Объединения молодых художников. Приношу свои извинения, — хрипло сказал мистер Элиху. — Надо было сразу догадаться, что так и будет. Мне семьдесят лет. Я всегда любил женщин, и мне было очень грустно от того, что сейчас у меня нет друзей-женщин. Это одна из причин, по которой я хотел снова начать рисовать, впрочем, я вовсе не хочу сказать, что отличался особым талантом. Кроме того, боюсь, я даже не предполагал, сколько всего я позабыл о живописи. Да не только о ней, о женском теле тоже. Я и не думал, что так разволнуюсь при виде вашего, да еще от размышлений о том, как пролетела моя жизнь. Я надеялся, что, если снова возьмусь за кисть, это вернет мне вкус к жизни. Очень сожалею, что вас побеспокоил и причинил вам такие неудобства.
— За неудобства вы мне заплатите, — сказала мисс Перри, — но вот за что заплатить не сможете, так это за оскорбление — за то, что я пришла сюда, за то, что позволила вам рыскать глазами по моему телу.
— Я вовсе не хотел вас оскорбить.
— Но я именно так себя и чувствую.
И тогда она велела мистеру Элиху раздеться.
— Раздеться? — изумился он. — Зачем?
— Хочу сделать набросок. Снимайте брюки и рубашку.
Он сказал, что только-только снял свое зимнее исподнее, но она не улыбнулась.
Мистер Элиху разделся, стыдясь подумать о том, каким он ей предстал.
Быстрыми размашистыми линиями она набросала эскиз. Внешность у него была неплохая, но чувствовал он себя из рук вон. Закончив эскиз, она выдавила из тюбика черную краску, окунула в нее кисть и замазала очертания его лица, превратив их в черное месиво.
Он видел, с какой ненавистью она это делает, но не проронил ни слова.
Мисс Перри швырнула кисть в мусорную корзину и отправилась в ванную переодеваться.
Старик выписал чек на оговоренную сумму. Ему было стыдно ставить свою подпись, но он все же расписался и протянул листок ей. Мисс Перри сунула чек в свою сумку и ушла.
Довольно симпатичная женщина, подумал он, только нет в ней милосердия. А потом спросил себя: «Неужели это и есть теперь моя жизнь? Неужели больше ничего не осталось?»
«Да», похоже, было ответом на оба эти вопроса, и он расплакался — оттого, как быстро наступила старость.
Потом он снял с холста полотенце и хотел дописать ее лицо, но уже успел его забыть.