Белый саван
Шрифт:
Ухабистая улица резко идет идет под уклон. Медведенко хватает Мартинукаса за руку.
— Ты чего такой грустный, Нукас? И все время один. С Васькой больше не дружишь?
Слабая ручонка так и норовит выскользнуть из крепкой ручищи.
— Васька плохой парень. Врун. Ты ему не верь, — продолжает Медведенко, не выпуская детской ручонки. — Небось, наболтал всякой чепухи, а ты и поверил?
Медведенко улыбается во весь рот.
— Послушай. Когда люди выпьют водки, они сходят с ума. Ты давал когда-нибудь кошке полизать валерьянку?
Мартинукас кивнул.
— То-то. Пьяные очень
— Господин Медведенко…
— Да, Нукас?
— Это вы по маминой просьбе со мной беседуете?
Медведенко теряется. Он уже не сжимает с прежней силой руку Мартинукаса, он ищет ответ и не находит…
Улица совсем сужается, к реке сбегает длинная лента садов и огородов, мужчина с мальчиком замирают на месте и смотрят, как красное солнце на горизонте перекатывается с кургана на курган.
— Я хочу видеть Бога, — тихо произносит Мартинукас.
— Бога… Бога увидишь, когда умрешь. Придется еще пожить, вот постареешь, тогда… Дождешься возраста отца диакона…
— Не хочу никакого отца диакона… Он боится камней. Не хочу умирать. Хочу живым его увидеть. Отпустите меня. Хочу сам… один.
Медведенко выпускает слабую ручонку.
— Сейчас пойдут сады… — зачем-то говорит он, а долговязый человечек в залатанных штанишках и с грязными ногами тем временем уже топает в пыли, понурив голову. Ну почему ему врет Медведенко? Зачем? Нарочно завел его сюда и теперь несет всякую околесицу, пытается обмануть. Нет, та сцепившаяся парочка в телеге — это все правда, он знает это наверняка.
Сады и огороды вереницей тянутся вдоль берега, приникая к самой воде, у каждого деревенского жителя в этом фруктовом саду свой участок. Все они отгорожены друг от друга заборами, в гуще обычно стоит сооруженный из веток шалаш. Пока плоды созревают, в таком шалаше обитают старики и дети. В такое время в садах тихо. Старики дремлют, дети купаются в речке. Усыпанные плодами деревья не шелохнутся, под ногами похрустывают сухие ветки, шуршит прибрежный тростник, от реки наплывают волны смеха и веселого гомона, эти волны докатываются до зеленого марева садов, во все стороны бегут извилистые дорожки, они сужаются и окончательно теряются среди помидорных и баклажанных грядок.
Неподалеку от полоски огородов, в том месте, где на воде Миуса мерцают, переливаются солнечные блики, Мартинукас останавливается.
— К речке я не пойду.
— Почему?
— Там ребят много. Они кричат. Я лучше тут подожду, господин учитель.
— А выкупаться не хочешь? Вода сейчас теплая. Я перекинусь словом с Караченко, а ты будешь рядом плескаться.
— Нет, я тут подожду, — упрямится Мартинукас.
— Хорошо. Только не убегай. Я сейчас вернусь. Не сбежишь?
— Нет.
Медведенко юркает вправо, пересекает полоску огородов и исчезает среди тростника.
А почему он не пошел? Ведь любит же купаться. Уже научился плавать. Приятно освежиться в такой вечер, и Медведенко вон рядом, не страшно тонуть. В другой раз помчался бы прямо через грядки, через тростник — стрелой бы летел. А теперь…
Мартинукас разворачивается
— A-а, о-о, держи, — доносится с реки, в темном углу шалаша начинает жужжать пчела, сквозь откинутый полог врывается струя воздуха. Тянет вечерней сыростью, отчего слегка кружится голова.
— Держи! Дер-жи! — издалека слышится истошный крик, он какой-то долгий и протяжный, поэтому крик повисает над водой, затем ударяется о стволы деревьев, и это печальное «и-и-и» по-прежнему звучит в ушах, хотя само слово уже угасло минуту назад. Снова тихо, разве только бьется, жужжит заплутавшая пчела, пока тихий шелест не заглушает ее дрожащий гул. Словно кто-то принимается вдруг раскачивать дерево. Мартинукас вскакивает и осторожно высовывает свой любопытный нос из-за грязного полога. Может, кто забрел сюда из деревни? Он выбирается из шалаша и готов вот-вот задать стрекача, как неожиданно чувствует чей-то взгляд у себя на левом виске.
В нескольких шагах, под развесистым абрикосовым деревом, сидит маленький мальчик, лет пяти. Он сидит, привалившись к дереву. У него желтые вьющиеся волосы, светло-голубые глаза, его головка словно вырезана из какого-нибудь образка или иконки, он — вылитый ангел. Коричневые штанишки и чистая, белая рубашка прикрывают его пухлое тельце. Мальчик внимательно смотрит на забредшего сюда незнакомца и молчит.
Мартинукас оживляется. Сторож мал, бояться нечего — решает он.
— А ты чего тут сидишь?
— Абрикосы сторожу, — отвечает мальчик нежным девчоночьим голосом.
— Это твой сад?
— Мой.
— Ага. А что ты тут тряс, пока я сидел в шалаше?
— Ветку тряс. Вон один абрикос упал. Гляди.
Мальчик держит в руке желтый, спелый, мягкий и покрытый легким пухом плод. А может, съездить ему по лицу? Интересно, он заплачет или нет. Этого мальчика Мартинукас видит впервые.
— А ты меня знаешь?
— Нет.
— А моих родителей?
— Нет.
— Глупый ты. Кто захочет, тот и будет есть твои абрикосы. Тоже мне сторож!
Мартинукас дерзко продвигается в глубь сада. Он воинственно останавливается перед мальчиком, но тот не проявляет никакого испуга, даже не поднимается и не бежит прочь.
— Убирайся! Теперь я буду есть твои абрикосы, — сердито наморщив лоб, злобно заявляет Мартинукас, стараясь говорить при этом низким голосом.
— На, бери вот этот, — мирно отвечает мальчик и протягивает пухлую ручонку. — Бери, он вкусный, бери.
Прекрасный, большой, круглый плод закрывает всю ладонь ребенка, и Мартинукас теряется. Мальчик такой спокойный и добрый. Мартинукас приседает на корточки.