Белый саван
Шрифт:
— Не хочешь, чтобы осталась?
— Нет. Странная психическая реакция. Хочется побыть одному. Это помогает. Позже я тебе объясню. Прости.
— Приду завтра. Вернее приеду. С вещами.
— Лучше не завтра. Я позвоню. Возможно, схожу к доктору. Я тебе завтра позвоню.
Эляна молча оделась, и Гаршва закурил сигарету. Он легко поднялся, поцеловал Эляну. Теплыми, полными жизни губами.
— Обязательно завтра позвони.
— Обязательно. Спасибо и прости меня.
— Я люблю тебя, — сказала Эляна. И ушла.
Гаршва плеснул себе в стакан виски White Horse. Выпил. Бросил взгляд в окно. Тридцать восемь халатов по-прежнему висели на веревке, ставни были закрыты, и языки пламени рвались
— Первый раз. Первый раз я потерял сознание. Что бы это значило? Что?! — выкрикнул он. Горячий покой постепенно окутывал мозг. — Почему я не сказал ей, что находился в сумасшедшем доме? Почему умолчал, не написал?
Около десяти часов начинается толчея. На восемнадцатом — танцы для молодежи. Здесь будут веселиться парни и девушки с Бруклинской занавесочной фабрики. Совсем недавно закончили свой пир масоны. У тех все по плану. Румяные старички и старушки спускались вниз в разноцветных бумажных шапочках. Средневековое наследие. Бубенчики позванивали над их солидными головами. Они дули в картонные дудки, а из дудок выскакивали комочки резиновых лягушек и ящериц, которые очень походили на живых. И хохотали при этом.
Теперь вверх поднимается молодежь. Все какие-то грустные, хотя стоят в обнимку. Бумажные шапочки сочетаются у них с девичьими платьями, сережками, искусственными цветами, краской на щеках и бровях, а у парней — с галстуками, булавками, носками.
Между собой они почти не разговаривают, поднимаются парами, глядя друг другу в глаза. Приговоренные к танцам. Они не отрывают взгляда, как перед расставанием. Мир перевернулся вверх тормашками. Веселятся те, кто спускается в лифте. А молодежные танцы — кукольный бал. И проходит он в похоронной конторе.
Некоторые уже выпили и теперь поднимались в лифте, будучи навеселе. Они курили дешевые сигареты, пытались вести разговор, но обходились теми же словами, что и на фабрике. Занавеси из нейлона сильно наэлектризованы, и когда их вешаешь на железные палки, тебя бьет электричеством по пальцам. А еще есть такие цветастые занавески, что когда режешь полотнище, пылинки крахмала носятся в воздухе, и ты кашляешь, кашляешь без передышки. Зато приятно иметь дело с обычным белым тюлем: режется он хорошо, ножницы так и бегают, рабочий день пролетает незаметно. Все это Гаршва узнает от тех, кто поднимается в лифте без девушек.
— Да, парень, нелегко тебе.
— Видно, желудок хороший.
— Что ж, парень, завтра опять эти занавески!
— Не повезло нам, зал дали только в десять часов.
— Фабрика ведь отмечает свой юбилей. Нам даже платить не надо. Босс платит.
— Наш новый forman [54] зря цепляется. Новенькие — они всегда пристают без дела.
Как красиво колыхались занавеси в фильме Кокто! Длинный коридор в замке, открытые окна, ветер и белые занавеси. Те самые, которые так просто и легко режутся, даже не замечаешь, как проходит день на фабрике.
54
Мастер (англ.).
Молодежь с занавесочной фабрики. Кукольный бал. И занавеси — символ неразрешимости многих проблем. Кто-то шевельнулся по ту сторону, скрытый от глаз, и Полоний пал, пронзенный шпагой. И вот уже занавеси — символ разрешения извечных проблем. В последний раз хватается за занавеси Отелло. Я люблю занавеси. Они такие живые, как и куклы. Они вечны своим мягким струением, точно так же куклы вечны своим выражением лиц. Довольно изысканное сочетание: куклы, развешанные на занавесках. И все они колышутся, колышутся от дуновения ветра. Печальные пары в обнимку. Два сердца,
— Так-то вот, парень. Сигарету хочешь? На, бери.
Мир стоит на голове. Ну почему вы не масоны, а масоны, наоборот, не вы? Долговязый парнишка, румяный, как Купидон, целует свою девочку в шею. Оба прижались к стене. Кукла с открытым ртом следит за цифрами на световом табло, и Гаршва ждет, когда заскрежещут пружинки, и девочка произнесет: «ма-ма».
Ваш этаж. Восемнадцатый, восемнадцатилетние. Целуйтесь во время танца; целуйтесь на бархатных диванах, они как раз стоят в коридорах отеля, а я сделаю вид, что ничего не вижу. И забудьте про занавеси. Ave Caesar, vivantes te salutant! [55]
55
Привет, Цезарь, обреченные на жизнь приветствуют тебя! (лат.).
Странно. Печальные пары принесли мне надежду. С каждым днем, с каждым часом я становлюсь все богаче. Я выбрал замечательную работу. Можно даже представить, что сделал это нарочно. Мне не нужно больше таскаться под дождем. Старушка свое выполнила и теперь, получив благословение, гниет в гробу. Славная, лагерная старушка. А поэт Вайдилёнис пишет стихи про вполне реального жреца, которого он одолжил у романтиков и который никогда не играл на литовских гуслях, на канклес, мелодии девятнадцатого века в годину нашествия крестоносцев. Поэт Вайдилёнис с упоением сует в свои строфы иерихонские трубы. И все для того, чтобы духовой оркестр мог исполнять marche funebre [56] . В котором разве только корнет-а-пистон почти не фальшивит.
56
Похоронный марш (франц.)
14
Этот небольшой лагерь для перемещенных лиц — D.P.
– размещался в Баварии, прямо в открытом поле. В четырех бараках, которые построили для русских военнопленных. На глинистой земле. Когда мы шли под дождем за лагерной пайкой, наши брезентовые башмаки облипали комками глины, и отодрать их было непросто. Нам выдали одежду. Перепала зеленая форма канадских лесничих, и мы спороли тряпичные знаки, охраняя теперь несколько захиревших кустов, собственную тревогу, злобу вечно голодных людей, а также свою жалкую пайку, в которой почему-то в избытке присутствовала туалетная бумага, и свою надежду темно-зеленого цвета.
И конечно, мы выбирали комитеты. Праздновали каждую годовщину своей страны. В запальчивости ораторы выкрикивали: «На следующий год мы все туда вернемся!» И плакали, когда шестилетняя девочка декламировала стихотворение, где упоминалось название нашей страны. По вечерам возле бараков сидели мужчины и пели песни, в которых ритмично повторялись куплеты и в финале долго затихала последняя нота. И мне казалось: этот светлый след прочертил падающий метеорит, и он только что сгорел.
Мы были сентиментальными, усталыми, завистливыми и злыми. И очень сексуальными. Мы охотились за чужими женами, соблазняли их, любили во рвах, выкопанных мобилизованными гражданами Германии в конце войны, прозванными Volkssturm, а наутро забывали о вчерашних объятиях, зачастую торопливых, пугливых, неудачных. И кое-кто, отрекшись от прошлого, начинал торговать яблоками, драгоценностями, бензином, коровами, как будто души сожженных купцов вдруг вселились в них, в новоявленных торговцев.