Белый саван

Шкема Антанас

Что испытывал святой Антанас, когда ему перестали мерещиться черти и женщины? Что испытывали тысячи несчастных, когда их согнали в газовые камеры и сопливый еврейчонок вопил у ног матери, а мать кусала себе пальцы? Что чувствовали те люди, которые обратились в камни от холода на лесоповале там, далеко на севере?

Gnothi seauton

I thank God, that I was born Greek and not barbarian Mantike mantike Noumenon noumenon noumenon Epiphenomenon Naturalism poetically expressed… Associations of mathematicians? Chemists astronomers, business corporations, labor organizations, churches are trans- national because… Becouse I love you Ilinaa Mantike mantike Nike No No No Noumenon Gnothi seauton [41]

41

«Познай

самого себя». Импровизация по-английски: «Благодарю Господа, что родился греком, не варваром… Натурализм поэтично передан… Ассоциации математиков, химиков, астрономов, коммерческие корпорации, рабочие организации, костелы — все это транснационально, потому что я люблю тебя, Илина…»

Звучит совсем как авангардное стихотворение, не так ли?

7

Антанасу Гаршве надо было свернуть на вторую Северную улицу. Он стоял на перекрестке. Тут как раз находилась аптека, и старичок-провизор старательно вытирал бутылочки, осторожно расхаживая между полками. На другой стороне улицы толстая расплывшаяся еврейка дремала возле ящиков с овощами и фруктами, похрапывая и упираясь руками прямо в золотистые апельсины.

Гаршва выжидал. Ему был виден угол дома, где жила Эляна. Точное расположение ее квартиры он не знал. Перейти улицу не решался, чтобы не очутиться под контролем, его могли увидеть из окон дома. Провизор несколько раз бросил понурый взгляд на Гаршву, прошлепал к кассе, запер ее и положил ключ в карман. Затем занял позицию у двери, ведущей во двор. Его аптеку уже ограбил как-то днем весьма похожий субъект с довольно симпатичной физиономией.

И вдруг неожиданно из дома вышла Эляна. На ней была широкая клетчатая юбка, белая блузка. Она огляделась, как будто не знала, где находится. Гаршва быстрым шагом направился к ней. Старичок-провизор коварно ухмыльнулся и опять вернулся к своим бутылочкам. От громкой поступи Гаршвы проснулась еврейка и принялась зевать во весь рот.

Они стояли лицом к лицу.

— Здравствуйте, — сказал Гаршва.

— Здравствуйте.

— Куда направляетесь?

— В магазин.

— Здесь неподалеку есть парк. В нем, правда, застрелили раввина. Если у вас есть свободная минутка, мы могли бы прогуляться. Увы, раввина убили вечером. Днем в парке спокойно. Раввина застрелил восемнадцатилетний парень, ему хотелось попасть в движущуюся мишень. Раввин, очевидно, мысленно беседовал с Иеговой. В парке стоят скамейки, а на другой стороне East River — небоскребы. Думаю, час или полтора можно побродить, сейчас одиннадцать.

Эляна смотрела на Гаршву, точно не узнавая, и тот проговорил:

— Мне трудно забыть поездку на пляж в Jones Beach. Так давно это было. Почти что позавчера.

— Вот уж не думала, что вы придете, — произнесла Эляна. Слова прозвучали с теми же самыми нотками.

— Проснувшись сегодня поутру, я и сам не знал, — ответил Гаршва. — Захотелось услышать про головы тех дворян.

— Хорошо. Пойдемте. Я бывала в вашем парке.

«Когда они лежат вдвоем… выглядят точь-в-точь как мы с Мишей», — подумала толстая, расплывшаяся еврейка. Когда они проходили мимо, в ее глазах промелькнула утраченная мечтательность.

«У этой леди

есть муж. Муж работает, а леди не работает, поэтому поработает сейчас с ним», — подумал провизор. Когда-то его оставила жена и когда она умерла, он даже не пошел на похороны, больше не женился, так и жил один.

Они шли молча. Опущенная голова Эляны и согнутые плечи Гаршвы; грязная Bedford Avenue с уличными киосками, где торговали газетами выходцы с востока; толпы разных типов возле лавчонок с фруктовой водой, промышляющих исключительно на скачках; юные ковбои на велосипедах, увешанных колокольчиками и дудками; провалившиеся плиты тротуара; запах чеснока, лука, отбросов; глухая печаль, серая тоска, которую не в состоянии развеять золотистые апельсины, золотое солнце, золотые часы и кольца в витринах; золотистые волосы у девушки, застывшей в дверях химчистки, голубая полоска неба, сверкнувшая в просвете переулков.

Теперь они вдвоем подошли к огромной площади, которую Гаршва называл парком. Тут были и специальные бейсбольные площадки, цементные стенки, о которые можно бить мечом, редкие деревья, трава, скамейки. Они сели на скамейку. Перед глазами маячили здание школы, пара башен-небоскребов, цистерны с бензином.

— Это будет наша первая и последняя встреча. Возможно, у вас ошибочное представление обо мне… Мы с мужем — образцовая пара.

— Простите, если таково ваше желание, то я пойду к себе.

Гаршва вцепился руками в скамейку. Потом прибавил еще раз:

— Так я пойду?

— Почему?

Гаршва с изумлением заглянул Эляне в глаза. Полный покой, спокойное любопытство и даже какая-то материнская участливость.

— Почему? — Повторила Эляна. — Это единственная встреча наедине. Муж пригласил вас в гости. Я тоже присоединяюсь к его приглашению.

— Я не хотел вас обидеть, — проговорил Гаршва.

— Знаю, — откликнулась Эляна.

Гаршва достал пачку сигарет, и они закурили.

— Буду с вами откровенен. Я кое-что ищу.

— Наслышана о вас.

— Да? И что же вы слышали?

— Слышала, что волочитесь за девушками.

— Это еще не все. Говорят, я разрушитель. Говорят, наслаждаюсь собственной кислятиной. Повторяю. Ищу. Уже целую неделю бьюсь над несколькими строфами.

— Мне нравятся ваши стихи. Они хороши своей незавершенностью.

— Не умею придавать стихам законченный вид. Мне не достает успокоенности. Мой мир раскалывается. Я деталист, не умею покупать оптом. Зато ценю осколки. Хочу описать падение в ад. В настоящий момент ищу решение. В моем стихотворении присутствует мальчик… Его мать умирает в соседней комнате. Дверь заперта, мальчика туда не пускают. Он наблюдает за ползающей по стене синей мухой. Вот-вот она доберется до окна, а форточка открыта. Интересно, муха улетит или останется в комнате?

— Я вроде понимаю, о чем вы, да… муха улетит. И когда мальчика впустят к умирающей матери, он будет жалеть, что синяя муха улетела.

Незнакомый, какой-то новый трескучий тон окрасил слова Эляны.

— Спасибо за подарок, — произнес Гаршва. — Эляна посмотрела на него вопросительно, и в ее взгляде таился страх. — Я не ошибся. Знал, что нуждаюсь именно в вашей помощи. Тогда, в автомобиле, вы решили: меня с монашкой заставили поблуждать головы умерших дворян. Уже интуитивно я понял: только вы разрешите эту загадку с мальчиком в запертой комнате.

— Так ведь я бывшая учительница гимназии. И люблю Вильнюс, — сказала Эляна.

Она тщательно загасила окурок каблуком туфельки, и Гаршва заметил, что шов на правом чулке и сегодня у нее ушел куда-то вбок. Еще она не очень аккуратно наложила на кожу слой пудры, чрезмерно жирно подвела брови, слишком ярко намазала губы, и вообще, нынче Эляна уже не выглядела той серенькой женщиной, какой смотрелась позавчера на пляже. В ее сероватых глазах минуту назад промелькнул страх, и Гаршва понял, откуда ему знаком этот взгляд. Он отражался в зеркале, в которое Антанас глядел, когда горло сдавливали невидимые руки.