БЕЛЫЙ РАБ
Шрифт:
– Это я вам, вам говорю, майор Торнтон!
– восклицал он.
– Вам, который желает ставить себя в пример другим! Будь вы благоразумны, вы приказывали бы каждый раз, как только один из этих проходимцев напьется, всыпать ему сорок ударов плетью. Я на своей плантации всегда так поступаю.
Мой хозяин так любил говорить о своих методах ведения дела на плантации и установления дисциплины среди своих рабов, что подчас мало интересовался, пьяны или трезвы его слушатели. Случай, представившийся ему в эту минуту, был настолько соблазнительным, что он не мог упустить его. Он потер руки и заговорил с непоколебимой серьезностью.
– Дорогой друг!
–
– Вам ведь отлично известно, что, в полном соответствии с моей программой, я позволяю моим рабам пить столько, сколько влезет. Лишь бы не страдала работа! Бедняги! Эта привычка подавляет в них всякие зловредные мысли и в короткий срок делает их такими тупицами, что с ними может справиться даже ребенок!
– Он на мгновение замолк, а затем добавил твердо, как нечто неопровержимое: - А главное, если кто-либо из этих пьяниц надумает бежать, то прежде всего напьется на дорогу, и тогда его легче легкого будет поймать!
Я еще не вполне освободился от действия виски и не мог двинуться с места. Все же сознание мое прояснилось, и я отлично понял сказанное хозяином. Не успел он кончить, как я, несмотря на то, что был еще пьян, принял твердое решение никогда больше не пить. Я еще не настолько отупел, чтобы по своей воле итти по пути падения и потери человеческого достоинства. Решение мое было непоколебимо, и я с этого дня почти никогда уже не прикасался к спиртному.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Раб, как и всякий человек, подвержен воздействию неблагоприятной случайности, капризу судьбы, но с той разницей, что он лишен возможности борьбы с этими случайностями. Он связан по рукам и ногам, и страдания его тем сильнее, чем острее в нем горечь сознания, что он не может ничем себе помочь, не может ничего предпринять, чтобы отвести нависшую над ним беду. Это сознание полного бессилия самая тяжкая мука из существующих на свете - она родная сестра отчаяния.
Майор Торнтон чрезмерно утомлял себя работой по благоустройству и расширению своей плантации. Не чужд он был и некоторых излишеств, которые подрывали его здоровье. Неожиданно для всех он заболел лихорадкой и слег. Болезнь, настигшая его впервые за много лет, с самого начала приняла угрожающий характер. Весть о том, что его жизнь в опасности, вызвала в Окленде не только беспокойство, но и ужас. Утром и вечером все мы сбегались к дому, спеша узнать, как он себя чувствует. Горе закрадывалось в сердце и отражалось на наших лицах, когда раздавался неизменно печальный ответ: "Улучшения нет!"
К женщинам в Окленде всегда относились бережно, щадя их слабость, чего никогда не бывало на других плантациях. И вот теперь можно было убедиться, какой благодарностью бывает полна душа женщины и как легко завоевать ее преданность и любовь. Все рабыни на плантации старались каким угодно способом облегчить страдания нашего хозяина. Все они наперебой готовы были исполнять самую неприятную работу. Вряд ли кто-либо другой был во время болезни окружен такой бережной заботой и вниманием, как майор Торнтон. Однако все наши старания, заботы и горе оказались бесплодными. Лихорадка овладела больным со всей силой и с каждым днем словно находила новый незащищенный участок в его крепком организме. Силы больного таяли. Прошло всего десять дней, и нашего хозяина не стало.
Узнав о его смерти, мы молча переглянулись. Глубокое отчаяние отразилось на всех лицах. Осиротевшая семья, которую смерть лишила последней опоры, не могла бы пережить большего горя. Мужчины плакали, женщины
Все мы участвовали в похоронах и проводили нашего господина до последнего его жилища. Глухой стук земли, ударяющийся о крышку гроба, мучительно отзывался в наших сердцах, и когда церемония закончилась, мы долго еще продолжали, плача, стоять вокруг его могилы. Горе наше было неподдельным - этому легко поверить: ведь оплакивали мы самих себя.
Майор Торнтон не был женат и не оставил детей, за которыми закон признал бы право на наследование. Не знаю, являлась ли у него мысль о необходимости составить завещание. Быстрота, с которой его настигла смерть, во всяком случае не дала ему времени осуществить это намерение, даже если оно и было. Все его владения стали достоянием целой своры дальних родственников, к которым, как мне всегда казалось, он не питал особенно нежных чувств. Мне ни разу не приходилось видеть никого из них в Окленде, и, насколько хватало памяти у остальных рабов, никто из этих "кузенов" не навещал майора Торнтона при его жизни.
И вот мы перешли в собственность людей, не имевших о нас никакого понятия и неизвестных нам.
Все эти "законные наследники" были столь же бедны, сколь и многочисленны. Поэтому они крайне торопились превратить в деньги все имущество усопшего с тем, чтобы как можно скорее произвести между собой дележ.
В самый короткий срок было получено разрешение не то суда, не то какого-то другого учреждения, и расклеенные повсюду объявления оповестили население о предстоящей распродаже рабов умершего майора Торнтона. Аукцион должен был состояться в здании окружного суда.
Все необходимые приготовления были поручены агенту, временно управлявшему поместьем по доверенности наследников.
Наследники сочли за лучшее не ставить нас в известность о предстоящих событиях, и все хранилось в строжайшей тайне из опасения, что кто-нибудь из нас решится бежать.
Накануне аукциона нам неожиданно приказали собраться. Здоровых мужчин и женщин сковали цепью и надели на них наручники. Несколько стариков и маленьких детей погрузили на тележку. Остальных - мужчин, женщин и детей - всех вперемежку, погнали вперед, как скот. Три здоровенных парня верхом на лошадях, держа в руках обычные длинные бичи, исполняли одновременно роль погонщиков и проводников.
Я не стану рассказывать о нашем горе. Мне не хочется повторять повесть, всем давно известную. Кому не приходилось слышать о торговле невольниками, происходящей на африканском побережье? Чье сердце не обливалось кровью при описании отчаяния и ужаса несчастных похищенных жертв? То же самое происходило сейчас с нами. Многие из нас родились и выросли в Окленде, и все видели в нем родной дом, нет, более того - крепкое убежище, где мы были ограждены от оскорблений и несправедливых нападок. Нас лишали этого приюта, не дав даже приготовиться к такому изгнанию, и скованными гнали на невольничий рынок, где нам предстояло быть проданными с торгов тому, кто предложит наивысшую цену.