Белый олеандр
Шрифт:
Именно то, что я хотела услышать еще со вчерашнего дня. Но теперь, когда Рон произнес эти слова, стало ясно, что мне будет лучше на бульваре Сансет с такими же бездомными, даже на облитом мочой одеяле у церковных ступенек, даже если придется есть из мусорных баков. Без Клер я не смогу здесь оставаться. Я никогда не смогу подавать ему нужные реплики, приклеивать на лицо улыбку, прислушиваться к шуршанию его машины на дорожке. В круглом зеркале Клер я увидела свое лицо — жесткое, разрезанное черными трещинами. Рон тянулся к нему, но оно было вне досягаемости.
Отвернувшись, я смотрела на наше отражение в разбитом стекле дверей: я в шелковой пижаме, Рон на постели, Клер, залитая светом прикроватной
— Почему вы так мало любили ее?
Он уронил руку на одеяло и покачал головой. Никто не знает, почему. Никто никогда не знает, почему.
В этот раз я гораздо дольше упаковывала вещи, чем когда уезжала от Амелии. На кровати лежала одежда, которую Клер покупала мне, книги, дюреровский кролик. Я забирала все. Чемодан был только один, и все остальное я уложила в пакеты из супермаркета. Их понадобилось семь штук. В кухне я вытащила из морозилки сумочку с драгоценностями и взяла кольцо с аквамарином. Клер оно всегда было велико, и ее матери тоже, но мне было совсем как раз.
Социальный работник, пожилая белая женщина в джинсах и с жемчужными серьгами, приехала почти в полночь. Джоан Пилер уже не работала в моей Службе опеки, перевелась в «Фокс» год назад. Рон помог мне отнести пакеты в фургон.
— Прости меня. — Он вытащил бумажник, сунул деньги мне в руку. Две банкноты по сто долларов. Мать швырнула бы их ему в лицо, но я спрятала в карман.
Я смотрела в окно фургона, как удаляется дом, как он становится меньше и меньше в безлунной темноте. Вот и конец, так должно было случиться. Маленький голливудский домик среди огромных белоствольных сикоморов. Сам черт не знает, что теперь со мной будет.
22
Детский центр «Мак-Ларрен» стал в какой-то мере облегчением. Самое худшее случилось, больше не надо было его ждать.
Я лежала на своей новой постели, узкой, на низеньких ножках. Все вещи пришлось сдать на склад, кроме двух комплектов одежды в ящиках из прессованного картона под матрасом. Кожа горела — я прошла обработку против насекомых, от волос до сих пор воняло едким мылом. Все вокруг спали, кроме нескольких девочек в коридоре, больных эпилепсией, совершивших попытку самоубийства или просто неуправляемых, которым требовался постоянный контроль. Наконец стало совсем тихо.
Сейчас мне было совсем легко представить, как мать спит во Фронтере на прикрученной к стене койке. Не так уж велика разница. Такие же бетонные стены, линолеум на полу, тени сосен в свете уличных фонарей, свернувшиеся во сне фигурки соседок по комнате, сбросивших легкие одеяла. В комнате было очень жарко, но я не стала открывать окно. Клер умерла. Какая разница, холодно или жарко?
Я погладила ладонью пушистую щеточку коротких волос. Хорошо, что я их остригла. Стая девчонок дважды набрасывалась на меня, один раз на Большой Поляне, второй — по дороге из спортзала, потому что кто-то из парней сказал, что я ничего. Я не хотела быть красивой. Горели шрамы на щеке, становясь из багровых зеленоватыми, тени сосен за шторами танцевали на ветру, как куклы в балийском театре теней под музыку гамелана.
Вчера утром мне позвонил Рон. Он должен был везти в Коннектикут прах Клер и предложил мне тоже поехать. Я не хотела смотреть, как вокруг урны соберутся ее родственники, тоже ничего не знающие о ней. Невыносимо было бы стоять там посторонним человеком и слушать надгробные речи. Надо было сказать им: «Клер поцеловала меня в губы».
— Вы совсем ничего не знали о ней, — сказала я Рону.
Клер не хотела, чтобы ее кремировали, она хотела быть похороненной с жемчужным ожерельем во рту, с золотыми монетами на глазах. Рон никогда не интересовался тем, чего она хочет, он всегда думал, что сам лучше
Тени сосен качались на одеяле, на стене за моей головой. Вот и люди так же. Мы даже не видим друг друга, только движущиеся тени, качаемые неизвестными ветрами. Какая разница, здесь я или в другом месте. Я не смогла сохранить ей жизнь.
В коридоре застонала какая-то из девочек. Моя соседка перевернулась на другой бок, что-то бормоча. Всем снятся плохие сны. Это самое подходящее место для меня, я впервые ощущала такое соответствие. Даже в нашей с матерью квартире я все время жила затаив дыхание, в страхе, что мать не вернется домой, что кто-то придет и разлучит нас, что произойдет какая-то катастрофа. Рон не должен был доверять мне Клер. Ей нужен был малыш, кто-нибудь беспомощный, для которого стоило бы оставаться в живых. Почему Клер не поняла, что я несу в себе несчастье? Почему она думала, что на меня можно положиться? Я гораздо больше похожа на мать, чем мне раньше казалось. Но сейчас даже эта мысль не пугала меня.
На следующий день в комнате творчества я познакомилась с мальчиком, с Полом Траутом. У него были жирные волосы и плохая кожа, и он, как я, не мог сидеть просто так — руки сами все время что-нибудь рисовали. Проходя мимо него к раковине, чтобы набрать воды, я заглянула ему через плечо. Его рисунки фломастерами и черной ручкой были похожи на комиксы — большегрудые женщины в кожаных брюках и на огромных каблуках размахивали пистолетами размером с наконечник от пожарного шланга, мужчины с оттопыренными буграми на джинсах и ножами в руках. Странные, похожие на граффити мандалы, инь-ян и драконы, громоздкие машины пятидесятых.
Он не сводил с меня глаз. Рисуя, я чувствовала, что он смотрит на меня. Но немигающая настойчивость Пола Траута не раздражала. Он смотрел не так, как мальчики в старших классах, — их влажные, щупающие взгляды, почти открыто враждебные, были похожи на варварский набег. Взгляд Пола был взглядом художника, внимательным к деталям, видящим правду без всяких предубеждений. Он не отвернулся, когда я стала тоже смотреть на него, но был, казалось, крайне удивлен, что получил ответ.
Потом он прошел мимо меня к мусорной корзине и стал рассматривать мой рисунок. Я не стала закрывать его. Пусть смотрит. Там была Клер в розоватом свитере на постели, темная фигура Рона в дверях. Вся сцена была залита красным светом от фонарей «скорой помощи», множество диагоналей. Мне было трудно рисовать — кисти пластиковые, дешевые краски быстро высыхали и шли комочками. Краски я смешивала на деревянной кухонной доске.
— Очень хорошо, — сказала он.
Мне не нужны были его похвалы. Я рисовала всю жизнь, еще до того, как научилась говорить, и потом, везде, где только могла, но я не выбирала это занятие.
— Здесь никто не умеет рисовать, — сказал Пол. — Джунгли я ненавижу.
Он имел в виду коридорные стены. Все коридоры в «Маке» были раскрашены сценами из джунглей— пальмами, слонами, высокой травой, африканскими хижинами с конусовидными соломенными крышами. Исполнение было примитивное, натурализм Руссо без всякой романтики, опасной таинственности, но это рисовали не дети. Нам не разрешали раскрашивать стены, начальство нанимало каких-то специалистов по детским иллюстрациям, дизайнеров интерьера. Наверно, боялись, что наши рисунки будут слишком уродливы и печальны. Им было невдомек — большинство детей нарисовали бы то же, что эти художники. Мирные королевства, где никогда не происходит ничего плохого, парящих орлов и играющих львов, африканок с кувшинами на голове, цветы без органов размножения.