Белый мыс
Шрифт:
Только он кинулся догонять сбежавшего из загона барана, как в груди у него что-то оборвалось. Но Янне был упрям и не хотел сдаваться. Дорого обошелся нам этот баран!
Вечером они привезли Янне домой… Белого, как простыня. Пришлось вносить его в дом на руках. Врачи здесь, на острове, ничем не могли помочь. Потом нам удалось призанять денег, и он лег в больницу в Стокгольме. Только и там ему не стало легче. В конце концов он спросил главного врача напрямик:
«А не зря я здесь лежу? Можете вы меня вылечить?»
«Нет, не можем», – признался врач.
«Ну, тогда поеду помирать домой», –
О многом мы с ним переговорили в те две недели, что он еще прожил после больницы. Как мне быть с домом, с долгами… У старой избы, которую еще Самюэль выстроил, уже крыша стала проваливаться, а для новой Янне успел только сруб поставить. Собственно, он и строил-то не дляжилья, а хотел в ней себе мастерскую устроить. Пришлось мне достраивать, как могла, а леса не хватило, так что обшивала избу уже самыми тонкими досками.
В последний вечер Янне сидел на стуле, Стена держал на коленях, а я как раз стелила. Мальчугану только что три года исполнилось. Он думал, что теперь-то уж папа поправится, раз запел впервые за много месяцев…
Бабушка попыталась напеть трогательную мелодию:
И гавань уже за волною близка,Там встретит любовь моряка.Это была его любимая песня, и так красиво он еще никогда не пел ее. Я уложила его и вышла было на кухню, но он тут же позвал меня.
«Анна! – говорит, а Сам смотрит на меня таким спокойным и светлым взглядом. – Анна, ты справишься как-нибудь».
Бабушка резко выпрямилась, словно стряхивая с себя воспоминания, и подбросила несколько поленьев в огонь. Ожившее пламя бросило яркий красный отсвет на ее задумчивое лицо.
– Не очень-то я верила в его слова, когда осталась одна с семью малышами и двумя стариками на руках. А только прав был Янне – справилась…
Бабушка все чаще стала поговаривать о своем домике и клочке земли, который сдала в аренду. Ей было как-то не по себе вдали от моря, и Оке понял, что она работает здесь только ради того, чтобы иметь возможность вернуться в Нуринге. Зимой она часто подрабатывала на стороне, потому что в это время года дела на хуторе не отнимали всего ее времени. Богатые крестьяне закатывали для своей родни пиры по всевозможным поводам и бабушку охотно приглашали стряпухой.
– К весне мы уедем, – предупредила она Бруандера сразу после Нового года.
Он был явно недоволен, но отговаривать не стал.
– Что ж, вам лучше знать, чего вы хотите, – только и сказал он.
Бабушка подсчитала свои сбережения и стала прикидывать:
– Коровой надо снова обзавестись, свинью купить – это все необходимый расход. Стен, наверно, поможет мне деньгами теперь, раз получил работу на каменоломне. Бредвика достаточно близко от дома, и он сможет наведываться.
Оке с большим волнением ждал отъезда, хотя ему и было жаль оставлять Бруандера – одного, в старом, холодном каменном доме. Черная старуха все еще преследовала Оке бранью и угрозами. Иногда ему снилось, что она загоняет его в бездонное болото своей узловатой клюкой. Втот самый момент, когда теплая илистая вода достигала Подбородка, он просыпался
Бабушка собиралась первую часть пути на север ехать по железной дороге, но разносчик рыбы нарушил ее планы.
Он явился рано утром, одетый, как обычно, в облепленную рыбьей чешуей, потрепанную кожаную куртку на меху. На розовые уши сползала теплая шапка, хотя солнце основательно припекало и вокруг груза рыбника вился рой мух.
– «Дора» пришла в рыбачий поселок, стоит сейчас на погрузке. Ночью выходит курсом на Бредвика, – сообщил он.
– Надо ехать в поселок, попросить, чтобы захватили нас, – решила бабушка.
«Дора», шхуна из Нуринге, уже не первый десяток лет ходила вдоль побережья, и бабушка хорошо знала ее теперешнего шкипера.
– Он с нас ничего не возьмет.
Под вечер Бруандер заложил рессорную бричку. Бабушка погрузила свои узлы и корзины, посадила Оке, и они двинулись в путь, оставляя позади и хутор на речушке, и свекловичные поля, и длинные канавы, и злую черную старуху.
Оке не оглядывался назад – он не сводил глаз с неутомимо вертевшихся колес, они чертили узкую ложбинку в известковой пыли, мягкой и теплой, как пепел, так щекотно просачивавшейся между пальцами ног, если идти босиком.
Проехав километров пять, они оказались в темном хвойном лесу. Домики стали попадаться только тогда, когда уже было недалеко до побережья.
Кто-то водрузил на каменный постамент возле сиреневого куста покрашенную в зеленый цвет мину. Бабушка недоверчиво поглядела на столь необычное украшение.
– И как только держат они такое чудище у себя под окнами! Рога все на месте, она может хоть сейчас взорваться!
– Наверно, они ее разрядили, – предположил Бруандер. – Говорят, лучшей и более дешевой взрывчатки для подрыва пней не найти.
– Не очень-то дешево обошлась она саперам, которые приезжали намедни в Бредвика разрядить мину! – проворчала бабушка. – От всех троих одни клочья остались, хотя парни подобрались бывалые и осторожные.
– В войну здесь на море немцы и русские схватились так, что весь берег дрожал от стрельбы, – сообщил Бруандер.
– Да, не иначе какое-нибудь чудо помогло нам, что нас в войну не втянули, – откликнулась бабушка. – И всегда-то война так и ходила вокруг нашего острова. Однажды прямо в Бредвика зашли английские военные корабли – думали напасть на Аландские острова, запереть Финский залив, чтобы помочь туркам, которые в ту пору воевали с русскими где-то на юге. Мама рассказывала, что это было как раз в канун большой дороговизны. С тех пор, после англичан, цены больше уже никогда не снижались. Беднякам все труднее приходилось…
Показалось море – оно вытянулось у самого края неба огромным блестящим серпом, медленно увеличиваясь в ширину. Воздух был пронизан ласковым вечерним светом и наполнен странной тоскливой музыкой. Оке никак не мог понять, откуда она исходит.
– Это нырки, они плавают на волнах большими стаями и перекликаются друг с другом, – объяснил Бруандер, сворачивая на торговую пристань.
Бабушка не ошиблась, положившись на благожелательность шкипера. Когда пришло время отчаливать, они улеглись с Оке на палубе между двумя пахнущими дегтем бухтами каната, завернувшись в свои одеяла.