Белый мыс
Шрифт:
– Нашел чем хвастаться! Смотри, не придется тебе больше кататься в нашей лодке! – пригрозил Бенгт.
– А кто ее придумал? – обиделся Оке.
Лодкой они называли старую тачку, и мысль эта действительно пришла в голову Оке, когда он увидел песчаную рябь, которую нагнал вокруг тачки ветер. Зато парус из драной мешковины и обрывков бечевки был сделан ловкими руками быстрого на выдумку Бенгта. Труднее всего оказалось удерживать мачту прямо.
– Не скандальте, – произнесла Гюнвор примирительно. – Поплыли лучше к Восточной мели.
Бенгт взялся за шкоты, [11]
Эх, и понеслись же они! Сверкающие на солнце брызги хлестали лицо соленым холодком, нос лодки весело прыгал с волны на волну. Подветренный борт наклонился так близко к воде, что пена захлестывала через край. Бурное море грозно билось о тонкий корпус, но форштевень смело устремлялся вперед над мрачными глубинами.
11
Шкоты – снасть, притягивающая к борту нижний угол палубы.
Земля терялась вдали за кормой. Вот уже нельзя больше различить отдельные деревья и кусты береговых зарослей – все слилось в сплошное голубое пятно. Лодки и лебедки на дюнах превратились в черные точечки на ярко-желтой песчаной полоске.
Над Рёрудден показалась сначала макушка, а потом и вся высокая белая башня маяка. Все ближе придвигался Рёрхольмен со своим каменистым берегом, иссохшей сосной и серыми сарайчиками.
Порывистый ветер раздул парус до отказа, так что даже мачта прогнулась. Оке быстро налег на наветренный борт, а Бенгт потравил до отказа шкоты. Кончилось тем, что тачка повалилась, мешок сорвало с палки, и вся компания покатилась кубарем по песку.
– Крушение! – закричал Бенгт и стал изображать, что плывет к берегу.
В действительности же ни он, ни Оке плавать еще не умели. Правда, то же можно было сказать и о многих старых рыбаках, большую часть своей жизни проведших в море.
Громкий, пронзительный звук заставил ребят вскочить на ноги. Они едва успели заметить, как между стволами сосен промелькнула большая черная птица с ярко-красным теменем.
– Желна кричит. Это к дождю, – сказала Гюнвор.
– А Мандюс говорит, что желна – заколдованная попадья, – произнес Оке таинственно.
Старого гравера занимали не только новейшие изобретения. В его большом альбоме для рисования можно было найти листы бумаги, исписанные словами, которые в наше время вышли уже из обихода в Нуринге. А еще у него было записано множество сказок.
«Я знаю несколько господ в Стокгольме, которые интересуются нашей старинной речью», – сказал он бабушке, когда она как-то спросила его, зачем он собирает слова.
Гюнвор стала просить Оке рассказать, как попадья превратилась в желну. Они укрылись
Вот как звучала эта сказка, когда бабушка впервые услышала ее от старого гравера.
Однажды, давным-давно, выдалась суровая зима. Везде, где она проходила – на море, на суше, – она несла с собой холод и голод. Морские птицы замерзали на лету, тюлени выползали далеко на берег, а жители побережья, которым случалось забрести на занесенные снегом ледяные поля, никогда уже не возвращались домой.
В то время хозяйкой поповской усадьбы в Нуринге была на редкость высокомерная женщина. Она держала подвалы и закрома на семи запорах и никогда не помогала ни одному бедному человеку.
Но вот подошло рождество. Хозяйка захотела устроить большой пир, только все у нее не ладилось, хотя она то и Дело кричала на слуг, чтобы они живее поворачивались, а служанок била по щекам. Дрова не хотели гореть, тесто не поднималось, и, когда настал первый день праздника, рождественский каравай еще не был готов.
Дворня давно уже спала, а попадья все лежала без сна под перинами и ломала голову над своей неудачей. Когда стало совсем тихо и только мороз потрескивал на дворе, она поднялась с постели, впопыхах надела черную рясу, а на голову натянула красный колпак.
Тесто лежало и кисло в деревянном корыте. Ей нужно было только затопить печь и поставить хлебы. И что же вы думаете? Дрова загорелись так, что лучше и не надо! Выше и выше взлетали языки яркого гудящего пламени. Наконец попадья решила, что протопила достаточно, открыла заслонку и приготовилась выгрести уголья и золу. Она уже радовалась, что сможет подать к столу свежий хлеб, когда в поповскую усадьбу соберутся гости. Но в этот самый миг услышала, как зазвонили к заутрене. И вдруг языки пламени превратились в рыжего человека с горящими глазами и черным копытом на одной ноге. Он зловеще расхохотался и обнял попадью.
– Теперь ты моя! – крикнул он громовым голосом и скользнул с ней в дымоход.
– Сгинь! Сгинь! – визжала попадья, исчезая в холодной звездной ночи…
Оке так удачно передразнил резкий крик желны, что Гюнвор и Бенгт покатились со смеху…
Они отлично ладили втроем, но вот наступила осень и разом нарушила компанию.
Каждое утро Гюнвор шагала в школу. На спине рядом с желтыми косичками болтался ранец с книжками. Бенгту тоже не стало времени прибегать на песчаный бережок: пришла его очередь нянчиться с младшими.
Оке снова остался один. Ему было и грустно и скучно; он так привык играть с товарищами. Однажды он стоял печальный на кухне и смотрел, как бабушка готовится варить уху из свежих тресковых голов. Она раскрывала рыбе рот и засовывала туда приправу – кусочек желтой печени.
Оке спросил:
– А мне можно ходить с Гюнвор в школу?
– Придумаешь тоже! Небось на следующий год тебя туда калачом не заманишь, – ответила бабушка неодобрительно.
С бабушкой всегда было трудно говорить, когда она была чем-нибудь занята, и он не решился больше ей надоедать.