Белый кот
Шрифт:
— Вы… ты…
Она окончательно растерялась и еще больше смутилась, замолкая.
— Это сопротивление души, — сказал он наконец, прерывая молчание. — Все просто. Твоя душа сопротивляется, она ищет обновления, она хочет жить… А там, на дне, притаился страх, потому что мир-то вокруг агрессивный… И этому миру очень не хочется, чтобы души были живые.
Он прошел к бару, обернулся к ней.
— Хочешь вина?
Она кивнула.
Он налил прозрачную янтарного цвета жидкость в два высоких бокала. Поставил.
— Страх только кажется тебе страхом, — продолжал он, делая глоток
— Но еще месяц назад я не была такой! — возразила Женя. — Я была обычной, серенькой…
— Вот сейчас ты говоришь глупости, — мягко сказал он, осторожно беря ее руки в свои. — Во-первых, ты не могла быть серенькой. Казаться — да. Даже самой себе. А во-вторых, для того, чтобы быть серым, надо родиться таковым. Или долго тренироваться. Чтобы таковым тебя считали… И избавиться от души. Это сложно. Для этого надо отличаться особенным характером. У тебя, по счастью, я такого характера не вижу… — Он отпустил ее руки и сказал: — То, что сейчас с тобой происходит, описывал еще Гёте. Ты просто прошла земную жизнь до середины. Оказалась в лесу. Наш, местный, лес вообще дикий. Чащоба какая-то. С лешими и кикиморами. Наверное, поэтому ты почувствовала себя маленькой девочкой и тебе показалось, что в этой чащобе страшно. Надо двигаться, Женя. Надо идти дальше, преодолевая страх. Возвращаться нельзя. Свет — он там, на другом конце чащи.
— Ты священник? — спросила она.
Он удивленно посмотрел на нее и рассмеялся.
— Нет, — покачал головой. — Я… Просто, как и ты, однажды оказался в темной чаще. Куда более темной, поверь мне на слово… И выхода оттуда не было, по крайней мере мне так казалось сначала. Я даже собирался там остаться, в кромешной этой тьме. Пока не понял, что сие есть проявление слабости. Надо идти. И я начал двигаться в сторону света, сначала медленно, едва-едва. Потом шаги стали увереннее, и однажды я встретил тебя, и ты все время падала…
Женя не выдержала и тихонечко засмеялась.
— «Кто же летает… в такой гололед… на каблучищах», — вспомнила она чьи-то слова из своего сна. И удивилась — тогда, в тот момент, жизнь казалась ей невыносимо страшной и не хотелось смотреть вперед — потому что впереди была та самая чаща, населенная монстрами. А сейчас ей казалось, что это был такой светлый, такой сладостный миг! Может быть, он прав — и оглядываться назад стоит только в тот момент, когда ты почувствуешь, что уже прошел страшный отрезок пути?
— Ну, во всяком случае, ты держалась на ногах куда хуже меня, — улыбнулся он.
— Я и сейчас куда хуже стою, — призналась Женя. — Хотя, оглянувшись назад, я вдруг обнаружила, что совсем и не была такой несчастной, какой казалась себе тогда…
Подняв глаза, она встретилась с его взглядом и запнулась, замолчала, потрясенная новым ощущением — ей казалось, что его взгляд проникает в самые тайные, скрытые уголочки ее души… И вслед за взглядом туда прокрадывается его душа… Теперь она уже там, вместе с Жениной душой… Отчего-то ей стало не по себе, даже немного стыдно, и она снова испугалась — вдруг он это поймет? Поймет, что
— А сейчас? — спросил он, не убирая своего взгляда.
— Что — сейчас? — так же тихо переспросила Женя, прекрасно понимая, что он имеет в виду. «Просто оттягиваю трусливо момент откровенности», — недовольно подумала она.
— Сейчас тебе кажется, что ты несчастна?
— Нет, — призналась она скорее себе, чем ему. — Сейчас мне так не кажется… Сейчас мне… странно. И хорошо.
Он успокоился. Его взгляд потерял напряженность. Теперь он был совсем близко от нее — Женя понимала, что сейчас непременно должно что-то произойти, важное для них обоих, и боялась этого. Боялась так отчаянно, подсознательно понимая, что нет ничего важнее и слаще, чем это недавнее слияние душ. Боялась разрушить это великое чудо, превратить происходящее в обыденные, обычные, банальные действия…
Она отпрянула. Он поймал это ее движение и тут же взял себя в руки. Вернее было бы сказать — он отошел от нее душой, и Жене стало обидно.
— Я ничего о тебе не знаю, — прошептала она. — Ничего… Кто ты?
Он ничего не ответил, только усмехнулся молча.
— Нет, правда…
— Я и сам не знаю, кто я. Мне кажется, большинство людей не смогут дать тебе на такой вопрос вразумительного ответа.
— Но ты же не относишься к этому большинству.
— Напротив. Я к нему отношусь…
Женя вдруг поняла, что она идет по опасному пути. Еще минута — и они рассорятся.
— Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя обидеть.
Он промолчал.
Она встала:
— Наверное, мне пора…
Ей было обидно. Ее душили слезы. «Вот так, — думала она. — Все одинаковые. Все красивые и мудрые слова ведут к одному и тому же результату. И когда ты пытаешься уйти от этого самого «результата», получается, что ты…»
— Женя, — позвал он ее, — я…
Она остановилась.
— Это я, кажется, тебя обидел. Пожалуйста, прости меня. И… не уходи. Я расскажу тебе все, что ты хочешь узнать. Все.
Она обернулась. Ей хотелось сказать ему все, что сейчас было у нее в голове, сердитое, обиженное «я» рвалось наружу. Но остановилась. Вернее сказать, Женю остановили его глаза. Они были такими больными, одинокими и несчастными, что Женя подумала — ему-то, оказывается, еще хуже в этой чаще. Еще страшнее…
— Нет, — покачала она головой. — Ты сам мне расскажешь все, что посчитаешь нужным. Потому что иначе получится, что я пытаюсь открыть… вон ту дверь. — Она показала на забаррикадированную дверь, и он напрягся.
— Там ничего нет, — проговорил он едва слышно. — Теперь там ничего нет. Когда-то было. А теперь там… стало спокойно. По крайней мере там спокойно, пока ты рядом со мной…
Ирина курила молча, изящно, откинувшись на спинку кресла. Панкратов невольно подумал, что Ирина великолепно вписывается в роскошную машину. И вообще она вписывается в роскошь. Вспомнив Женю, он вынужденно признался самому себе, что Женя всегда почему-то становилась напряженной. Как будто ее этот стиль страшил. Нет, она пыталась соответствовать образу, но почему-то всегда при этом казалась несчастной и немного обманутой.