Белые волки Перуна

Шведов Сергей Владимирович

До ближайшего сельца едва дотянули - и кони устали, и люди подмёрзли, скрипя в сёдлах и кутаясь в возках. Но уже то хорошо, что ночевать придётся не в холодном лесу. Сельцо было лесным, а потому не шибко богатым - десятка полтора приземистых домов, разбросанных по бору среди вековых сосен.

Смердовы жилища - это не боярские усадьбы, но всё же коням и людям нашлось место, хотя пришлось сильно утеснить хозяев. Семьи в сельце людные, и под каждой крышей чуть ли не по три десятка и старых, и малых, и в самом соку, но гостям - лучшее место и лучший кусок.

– Гость на

порог - счастье под гонт, - усмехнулся навстречу Ладомиру седобородый, кряжистый мужик.

Не то чтобы сельцо стояло совсем на отшибе, но полоцкие новости седобородого Горяя и его родовичей интересовали мало. Кажется, даже о смерти князя Рогволда они узнали впервые от Ладомира.

– А что нам Рогволд, - почесал затылок Горяй.
– Тивуны его наведывались, брали мехами и битой птицей, но по разуму. А Владимир твой чьих кровей?

– Рюриковых.

– Пусть будут Рюриковичи, - махнул рукой Горяй.- Должен быть и в наших землях княжий суд.

– А с соседями ты дружно живёшь?
– спросил Войнег, подсаживаясь к очагу.

– Когда как, - пожал плечами Горяй.
– Коли не трогают наши ловушки и мрежи, то живём дружно, а коли озоровать начинают, то чиним спрос. Бывает, что и до крови.

Ничего примечательного и радующего глаз не было в жилище. Очаг посредине да лежанки по бокам, на которых размешались на ночь все члены Горяевой семьи, братья и братаны с чадами домочадцами. Покупали на стороне только жито, а все остальное брали и ладили на месте. В сельце была кузня, и, судя по наконечникам сулиц и рогатин, кузнец знал свое дело.

Ночь прошла в тепле и покое, а по утру вновь тронулись в путь. До Плеши дорога была дальней, а народ в этих краях селился по-разному - где густо, а где пусто. Несколько раз прямо в снегу заночевали, разведя костры на лесной полянке да кутаясь в звериные шкуры от разгулявшегося к ночи морозца. Ладомиру почему-то особенно нравилось смотреть на звёзды, которые густо сыпались из какой-то прорехи на ночное небо, стоило только угаснуть Даждьбогову лику. И трудно было понять, что же они такое и зачем. Для украшения рассыпаны или для дела, недоступного людскому разумению. Собирался спросить Ладомир про это волхва Гула, да не решился почему-то. Cлышал, правда, краем уха от Бакуни, что по звездам можно предсказать судьбу человека, но как ни вглядывался Ладомир в звёздное небо, так ничего сходного с житьём-бытьём не обнаружил. Что ведомо волхвам, то простым людям недоступно.

– Коли сын у нас родится, то назовём его Звезданом, - сказал Ладомир Ждане.
– А коли дочка, то Звезданой.

Лежали под шкурами кучно, подстелив под бока еловые ветки, грея телами друг друга. Ошую Ладомира – Ждана, одесную – Милава, приткнувшая малого Яромира под отцовскую руку под тем предлогом, что от Белого Волка жара больше, чем от подмороженного Изяслава. Милава не спала, как казалась Ладомиру, но и голоса не подавала, а про что она думала, знала, наверное, одна бабья богиня Макошь.

Лесные дороги - тяжелые дороги. От сельца к сельцу, от гонтища к гонтищу, петляя по просекам и огнищам, а кое-где с трудом прорубаясь сквозь подлесок, упорно вёл свой обоз Ладомир. Случалось,

у проводников от козней леших ум за разум заходил. Выросшие в лесу Белые Волки посланцам Нави не поддавались и не собирались пропадать в кривецких чащобах за здорово живёшь. Хотя Ладомир уже успел пожалеть, что отправился в путь с таким большим обозом. Женщин и пожитки можно было потом, по весне, переправить Двиной в Плешь. Из лошадей пала только одна, но и это был большой убыток. Женщины и малой Яромир пока держались, а Изяслав прихворнул, пришлось снимать парнишку с коня и везти на возу под тёплым Милавиным боком.

В Плешанские ворота ударили бойко, так что загудели билом прихваченные морозом доски. Сонная рожа, появившаяся в приворотной веже, рассердила Ладомира не на шутку - из-под лисьей шапки смотрели на пришельцев круглые от удивления глаза.

– Отворяй ворота, - крикнул засоне Войнег.
– Воевода Ладомир, ставленый Великим князем, прибыл на Плешь.

Рожа исчезла и наступила тишина. Ладомир оглядел тын. Если начнешь ратиться, то не враз прошибёшь - брёвна толстые, чуть не в обхват. Да и сил в городке достаточно, чтобы отразить любой наскок.

– У Киряев в Плеши много родовичей и сторонников, - негромко сказал Хабар.
– Действовать следует с опаской, чтобы не нажить кровников.

Про это Ладомир знал и без Хабаровых слов, оттого и радости особой не испытал, узнав о решении Великого князя. Как ни крути, а придётся ему разорять видный плешанский род, чтобы утвердить здесь своё и княжье право. Оно, конечно, можно было бы договориться добром, но добром никто своего не отдаст.

Ждали довольно долго, и Ладомир приказал вновь ударить в ворота. Теперь уже двинули всерьёз, раскачав подвернувшуюся под руку толстую лесину. Гул, надо полагать, пошёл по всей Плеши.

– Ну, чего бьёте, - высунулась из вежи всё та же глупая голова.
– Сейчас боярин Карислав скажет своё слово.

– Карислав - это брат Судислава, - сказал Вельямидов мечник Нечай.
– Он был порубежным воеводой при Рогволде.

Ладомир приказал мечникам чаще бить в ворота. Но ломить силою в град не пришлось. Из вежи выглянула уже совсем другая голова в медвежьей шапке, и уверенный сиплый голос произнёс:

– Почто бьёшься в ворота как тать? Или стрелой тебя приветить?

– Я тебе так привечу, что мало не покажется!
– гаркнул Ладомир.
– Пред воеводой Великого князя закрыл ворота - за такую вину не с таких, как ты, Карислав, снимали шкуру. Или ты воевать вздумал с Великим князем за весь Полоцкий удел?

– Я твою рожу вижу в первый раз, - крикнул в запале Карислав.
– Откуда мне знать, от кого ты явился.

– Меня-то ты знаешь, воевода, - крикнул Вельямидов мечник Нечай.
– Я подтверждаю слова боярина Ладомира.

Как ни зол был Карислав и на нового князя Киевского, и на свалившегося невесть откуда чужака-воеводу, но всё же пришлось открыть ворота. Расправа над князем Рогволдом у всех ещё была свежа в памяти. С князем Владимиром, сыном Святослава шутки были плохи - Полоцк не пощадил, а уж от Плеши, вздумай она идти поперёк, и вовсе останется одна зола.