Белые волки Перуна

Шведов Сергей Владимирович

Вилюга вздохнул, а Мечислав не совсем понял его огорчение. Речь ведь шла о людях упорствующих в грехе язычества, а значит уже хотя бы этим перед истинным Богом повинных.

– Христос и самых упорных обращал в свою веру, - покачал головой Вилюга, - а с мёртвых какой теперь спрос.

Мечислав, выросший среди Белых Волков, не верил в их обращение. Хотя, наверное, это было неправильно - не даром же говорит настоятель Никифор, что всё в руках божьих. Но ведь поправившийся Летяга будет мстить тем, кто разрушил капище его бога и крови прольёт немало. И не ляжет ли та кровь на душу Мечислава?

– Вот так же лет восемь назад вязал на крови князь Владимир новгородских

бояр пред камнем Перуна. Но Бог истинный - не идол языческий и не нуждается в такой страшной вязке своих печальников. Очень жаль, что Великий князь не понимает этого. Христа не надо возвышать над людьми страхом, он идёт к людям с добром и готовностью донести до каждого через своих служек нужное слово. А кровь Летяги и иных ему вовсе ни к чему.

Наверное, Вилюга прав, но в любом случае Мечислав не выдал бы Летягу. Это значило бы уронить боярскую честь и пасть в собственных глазах ниже нижнего. Ликование в душе Мечислава по случаю обращения киевлян в истинную веру, сильно повыдохлось. Он вдруг осознал над телом обеспамятовавшего Летяги, что ничего ещё не завершено, всё ещё только начинается, и лично для него, Мечислава, это время великих перемен не будет легким, а ещё не раз отзовётся сердечной болью.

Глава 11

Ведун

Для боярина Хабара последние месяцы выдались по особенному суматошными. Всё началось с исчезновения Милавы с малым Владимиром. И как ни бились Хабар, Твердислав Гавран и Ратибор, никаких следов женщины так и не обнаружили. Беспокойство сменилось страхом, когда вернувшиеся из дальнего похода новгородские ратники во главе с воеводой Добрыней объявили о том, что князь Владимир принял христианскую веру, а все бояре и мечники последовали его примеру. Вечный враг Хабара, боярин Глот, как услышал ту весть, так и обронил нижнюю челюсть, но и прочие новгородские бояре из пожилых и много повидавших этому княжьему поступку дивились немало. Простолюдины новгородские загудели глухо, но что было в том гуле, не враз и сообразили. Поначалу, видимо, просто недоумение. Давно ли воевода Добрыня, по велению князя Владимира, водрузил над Волховом идол Перуна с золотой бородой и серебряными усами, а ныне выходит, что древлянскому лешему Ударяющий бог уже не указ?

А потом и вовсе странные слухи поползли по новгородскому торгу. Всех славянских богов в Киеве посекли мечами и пожгли, а Перуна с позором волокли по мостовым и прилюдно секли витенями. Потом сбросили с пристани в воду и гнали стрелами да копьями от киевского берега. И не только богов секли и жгли, но и чуров, которые родные гонтища защищают от напастей, тоже велено было князем, гнать с подворий аки поганых. Тут уж средь голосов недоумевающих прорезались голоса недовольные. И Хабар, проезжая по новгородским улицам, сам слышал, как кричали из толпы в спину воеводе Добрыне:

– А если твой князь будет нудить за чужого бога, то найдём себе другого Владимира.

Древлянский леший на тот крик зло щурился ледяным глазом и хлопал витенем по червленому сапожку. А торг внимал тем крикам с одобрением, во всяком случае, ни разу не выдал крикунов мечникам Добрыниным. И вновь колыхнулся по Новгороду слух о малом князе Владимире, сыне бога Перуна и богини Макоши, который-де ждёт своего часа, чтобы по велению своего отца, Ударяющего бога, сесть князем в Новгороде и на всех землях русичей.

Не по поводу ли этих слухов, собранных на торгу, звал к себе Хабара воевода Добрыня? Во всяком случае, измаявшийся сердцем боярин без большой охоты подъезжал к Детинцу. А как прыгнул с седла на мостовую, так и вовсе ударило в поясницу болью. Верный признак того, что

ничего доброго ныне ждать не приходится.

Челядь Добрынина косо смотрела на боярина. Эти за версту чуют хозяйский гнев и ошибаются редко. Иные даже голов не склонили перед первым на Новгородчине боярином. Кабы не расторопный Косый, то и вовсе не взошёл бы на крыльцо Хабар, простреленный нестерпимой болью.

А в Добрынином тереме его встречал боярин Глот со сладкой улыбкой на толстых, словно свиным салом смазанных, губах. Мудрено было не приметить такую тушу, загородившую стрельчатое окно. Сам хозяин, тоже немалого роста и дородством не обиженный, смотрелся против Глота, нак ястреб против кабанчика. Воевода косил злым глазом в сторону Хабара, словно целился ударить в открытую грудь.

– Если верить боярину Глоту, то ребенок, которого волхвы называют княж Владимиром, приходится тебе внуком, Хабар.

После Добрыниных слов поднесённый мёд не полез в горло боярину. Долго перхал Хабар, собираясь с мыслями, которые как на беду прыснули в разные стороны испуганными пташками.

– Мне ничего про это не известно, воевода, - обрёл, наконец, дар речи Хабар.
– А дочь моя Милава пропала с Плеши уже год тому назад вместе с ребёнком. И ребёнку тому действительно дано имя в честь Великого князя - Владимир. Только он сын не Перуна, а боярина Изяслава.

– Врёшь, Хабар, - встрял в чужой разговор Глот.
– Ставрова порода вся жуковатая, а младший Милавин сын с огненными волосьями, как и старший твой внук Яромир. Только доброта Великого князя помешала мне тогда разоблачить гулящую жёнку, которая обосновалась в ложнице моего покойного родовича боярина Збыслава.

Боярин Хабар, даром что спиной немощен, схватился за меч и лаял Глота непотребно за возводимую напраслину, не смущаясь присутствием воеводы. Меч Хабару не дали обнажить Добрынины дружинники, а выплеснутая в Глотову рожу брага пролилась попусту на пол.

– Хватит, - хлопнул по столу ладонью Добрыня.
– Это не Глот тебя обвиняет, боярин Хабар, это я чиню спрос, именем Великого князя.

У Хабара после этих слов Добрыни сразу пропал запал, и он опустился на лавку без сил.

– И сам я искал Милаву с ребенком, и Ратибор её искал по слову Ладомира, как сквозь землю провалилась жёнка. А то, что на торгу плетут, так это и не про моего внука вовсе.

– Может, и не про твоего, - кивнул головой Добрыня.
– Но если в Новгороде поднимется бунт, и в связи с этим бунтом всплывёт имя твоей дочери, то я с тебя, Хабар, шкуру спущу. И внукам твоим не будет пощады, ни старшему, ни младшему. Перуново это семя или не Перуново, но то, что оно волчье, я знаю не хуже Глота.

– А не ты ли, воевода, ещё недавно клялся именем Перуна?
– не удержался в злобе Хабар, хотя лучше бы ему промолчать.

Добрыня, однако, на слова боярина не обиделся, а поднялся из-за стола и лениво прошёлся по горнице медвежьей походной. И годы его не берут: как был по молодости силы немеряной, так и сейчас ударом десницы сшибает с ног быка. Своими глазами это видел Хабар на одном из воеводиных пиров. Ну и разумом тоже не обделили Добрыню при рождении, разве что добротою обнесли. Снимет он Хабарову шкуру без жалости и породу его изведёт под корень. В этом сомневаться может разве что совсем глупый. И помощников у Добрыни будет немало, да хоть того же боярина Глота взять. Так и целит кабан мутным глазом на Хабарово добро. А Перун-бог, выходит, ныне не защита. Слабоват он оказался против пришлого бога, вот и выжил тот его из Киева, а теперь, того гляди, сживёт и с Новгорода. А боярин Хабар в той распре между богами окажется крайним.