Белые одежды
Шрифт:
— Если и есть чья вина, то не нашего учреждения. Академики ваши трусливые напутали.
Оба замолчали, наклонились к бумажке. Рассматривали угловой штамп, дату. Потом посмотрели друг на друга.
— Вы отдаете нам эту справку? — спросил Киценко. Федор Иванович махнул рукой: берите. В нем горела досада, он рвался высказать им все.
— Говорите, академики… Академики! Неужели стыдно признаться? А вы, чего же вы… Решать научные споры… с помощью вашего карающего меча?
Оба внимательно на него смотрели. С того момента,
— Федор Иванович… Мы рекомендуем вам забыть эту главу в вашей жизни… — посоветовал Киценко. — Забудьте! Партия навсегда осудила эти вещи. Решительно отвергла подобные нарушения законности.
— Верните мне сначала жену, — прозвучал в ответ тихий, глухой голос с новыми, недобрыми нотками. — Хоть скажите, жива она или нет? Где она?
— Вот так, Федор Иванович… Рекомендуем забыть эту главу, — сказал второй. — И можете побриться.
— Разве вы женаты? — спросил Киценко.
— Моя жена, Елена Владимировна Блажко еще тогда… Со всеми…
— Свидетельство о браке, — сказал Киценко и протянул руку.
— Свидетельства нет.
— Вот так… Мы вам ничего не скажем. Недолго осталось ждать.
«Как же! Забыть главу!» — хотел закричать Федор Иванович, но вдруг вспомнил свою главную задачу. Даже не вспомнил, а просто эта задача совсем без участия мысли усмирила его, и он мгновенно изменился, стал тем задумчивым человеком, который многому научился и держал прямоту высказываний под строжайшим автоматическим контролем. Те двое заметили в нем эту перемену. Молчали. Дали завершиться превращению.
— Вот так, Федор Иванович… — сказал еще раз второй. А Киценко решил открыть новую тему.
— У вас на руках было чужое дите, как вы выразились…
— Да, было. Из него я там, в подполье, как вы говорите… Я вырастил там за это время вот такого юношу… — Федор Иванович достал из конверта и положил на стол подписанное Спартаком Петровичем письмо о приеме заявки на новый сорт. — Это один из лучших сортов в мире. Я бы даже так сказал: это не сорт, а человек. Он еще тогда тяжело болел. Боюсь, что его уже нет. Если так, он стал картошкой и будет своим телом кормить миллионы людей. Вы положите эту справку в те страницы, где показания Ивана Ильича Стригалева. Увидите, как строки нальются кровью…
Федора Ивановича опять клонило закричать, ударить кулаком по столу, и те двое по ту сторону, почувствовав это, подобрались.
— Лишили страну ученого, который давал сорта! Вредительство, между прочим. Чистейшее. Вот что надо было видеть!
— Эмоции, — сказал Киценко, глядя в сторону. — Эмоции.
— А почему в справке нет вашей фамилии? — поинтересовался второй.
— Моя роль тут не так велика. Когда вы его брали, сорт уже был…
— Где?
— У меня на хранении. Он уже чувствовал и передал мне…
— Брали его не мы… — сказал Киценко.
— Ну
— Ассикритов, между прочим, в отставке.
— То есть, на генеральской пенсии, вы хотите сказать? — поправил его Федор Иванович. Второй развел руками:
— Генералу не дашь пенсию капитана. Мы хоть на пенсию проводили. А ваш академик…
— Не в наших стенах изобрели этот вейсманизм-морганизм, — перебил Киценко. — Вот над чем подумайте хорошенько. — И сразу остановил себя, замолчал.
— Значит, вы… — не смог унять любопытства второй. — Значит, вы кинулись в свои приключения ради этой картошки?
— Не совсем. Не совсем. Вас не посещало такое?.. Не было у вас когда-нибудь такого ощущения, что вы виноваты перед человеком… Перед двумя, тремя… Которым вы незаслуженно… Жизнь которых после встречи с вами пресеклась… Не было такого? У меня было. И есть до сих пор.
— А где вы работали?
Вместе с этим вопросом, который вырвался сразу у обоих, быстро высунулось и тут же спряталось что-то затаенное, чего Федор Иванович нечаянно коснулся. И он понял, что это самое ощущение было и у них. Только оно еще не стало силой, несущей перемены в жизнь.
— Я портил жизнь своим… не так. Не по долгу службы, — сказал он. — Просто очень легкомысленно жил. Испортить чужую жизнь легко. Портить — это как пух. Невесомая вещь. А искупать вину — это дело для многих прямо-таки невозможное. Некоторые даже смеются, — добавил он. Ему показалось, что в глазах второго скользнула неуверенная улыбка. Но он ошибся. Оба смотрели внимательно и строго. — Ну вот я и поставил себе… Она сама поставилась, задача. Сделал, правда, маловато…
— Был конкретный человек? — спросил второй.
— Двое. Первого помог… Отправить… Второго хотел спасти. И не успел. Не сумел…
— Это вы о Стригалеве? Да… Не успели… — задумчиво подтвердил второй, похлопывая пятерней по столу. Это было первое четкое подтверждение судьбы Ивана Ильича. — И вы, значит, ради этого на все пошли? — тихо продолжал второй. — Ведь вы на все пошли, на все!
Глаза у обоих увеличились. Оба притихли. И Федор Иванович молчал.
— Нестандартно поступили… — почти шепотом проговорил Киценко.
— Таких людей… нестандартно поступавших, между прочим, было много, — сказал Федор Иванович. — Если начать считать…
— Да, мы знаем, мы знаем… — второй еще больше затуманился.
— Между прочим, и Михаил Порфирьевич…
— Вы с ним были знакомы? — загорелся Киценко.
— Хотелось бы сказать не «был знаком», а просто — знаком. Слово «был» не оставляет надежды…
Киценко поднял руку, мягко останавливая его.
— Мы были друзья, — продолжал Федор Иванович. — У нас начала складываться такая дружба… Потому что первый раз в жизни я встретил такого… Я ведь что хотел… Я хотел сказать… Даже подчеркнуть… Что такие люди даже в то время были и в вашем учреждении.