Белые начинают…
Шрифт:
Жемчужный снова и снова включал магнитофон. «С чего начинать? — думал он. — С кого? С гостей или родственников? Прежде всего необходимо установить всех, кто мог знать о хранящихся в сейфе деньгах. О них могли знать не только присутствующие на вечере».
И все-таки начинать пришлось с участников ужина.
Жемчужный взял чистый лист бумаги и крупно написал: «Черенцова Валя, двадцать два года…» Интересно, как она вела себя на допросах? Была искренней или играла? Трудно иногда судить об этом по протоколам: нет подтекста, нет ощущения живого человеческого слова, смысл которого
Он с интересом прослушал еще одну запись: Парамонов беседовал с Валентиной.
«— Как реагировали гости, когда профессор рассказал о деньгах? — спрашивал Парамонов.
— Не помню. Смеялись, кажется… Кто-то даже зааплодировал почему-то… А вот еще: Вера в шутку попросила профессора немедленно закрыть сейф, а то она готова соблазниться такой суммой…
— Кто упрекнул профессора в неумении хранить деньги? Не помните?..
— Точно не помню. Кажется, Хмара.
— А Сизов?
— Он тоже пошутил. Только очень мрачно. Он вообще был в этот вечер в плохом настроении.
— Что же он сказал все-таки?
— Сказал, что в нем сидит Раскольников. Что-то в этом роде. Не помню».
Жемчужному понравился характер допроса. Но почему Парамонов сосредоточил внимание на Сизове? Неужели из-за этой глупой шутки? А может быть, потому, что Сизов обещал вернуться и сыграть в шахматы? Но ведь и Хмара обещал заглянуть к профессору. И кто-то действительно был у профессора, когда Валя, проводив Масловых, вернулась домой.
«Лестница в мезонин ведет из передней, куда выходит и дверь из комнаты профессора, — читал Жемчужный показания Вали Черенцовой. — Я задержалась на секунду, вытирая ноги: на улице было грязно, дождь. Из-за двери дядиной комнаты тянулась узенькая полоска света и слышались голоса. Я слышала, как дядя спросил кого-то: „А почему ты в перчатках?“ Другой голос ему что-то ответил, но что именно, я не разобрала. Потом услышала уже сверху, как внизу щелкнул дверной замок: кто-то запер дверь изнутри. Я долго прислушивалась, но внизу было тихо. Потом вдруг что-то упало. Подумала, что дядя передвигал стол. Но звона посуды не слыхала. Постояла минутку у окна и легла спать… Вот только когда закрывала окно — из-за комаров, — увидела в саду мелькнувший огонек сигареты».
Огонек сигареты в саду заметил и Сизов, возвращаясь домой с прогулки. По его словам, было около двенадцати ночи. У профессора в комнате горела лампа, окно было открыто. Сизов постоял у калитки, раздумывая, зайти или не зайти. Но время было позднее, и он направился к своему дому.
Итак, Сизов не заходил к профессору после ужина. Масловы тоже не возвращались. Не приходил вторично и Хмара. Показания полковника подтвердил жилец, снимавший у него беседку с верандой: Хмара, по его словам, встретился с приехавшей дочерью и остался дома.
Еще один листок привлек внимание Жемчужного. На четвертушке бумаги мелким почерком Кутырина было написано несколько неразборчивых строк. По всему было видно, что подполковник наспех записал мелькнувшие у него мысли.
«Кто мог быть у профессора ночью? Подумать, необязательно учитывая участников ужина.
Один или двое?
„Почему ты
Кому он так мог сказать? Проверить: с кем он общался на „ты“.
Кто играл в шахматы?
Чей огонек был в саду?»
Жемчужный внимательно пересмотрел всю папку, которую нашел в сейфе у Кутырина. Он знал о привычке подполковника записывать на клочках бумаги мысли и наблюдения. Однако таких листков в папке было немного и они не содержали ничего существенного. Лишь вот эти наспех записанные мысли представляли интерес для розыска. Видимо, собранные показания свидетелей еще не давали сформироваться какой-то определенной версии.
«У меня ее тоже пока нет», — подумал Жемчужный.
3. СТРАННАЯ ПАРТИЯ!
В дверь постучали. Чисто выбритый, подтянутый, словно на параде, в кабинет вошел капитан милиции Парамонов.
— Разобрались, Леонид Николаевич? — кивнул он на папку.
— Тут, милок, разбираться и разбираться! А я не Эркюль Пуаро.
— Что-нибудь заинтересовало?
— Кое-что. У Кутырина я обнаружил несколько отрывочных записей. Читал?
— Читал. Только никого, кроме гостей за ужином, привлечь к этому делу не могу.
— Кто, кроме них, мог знать об авторском гонораре профессора?
— Среди дачников никто, по-моему. Профессор не любил хвастаться. Он и гостям-то о деньгах случайно сказал.
— Но о получении трех тысяч знали в издательстве. В редакции, в бухгалтерии — наверняка. И у кого угодно может быть муж, брат, друг. Надо там поработать. Бросим на это дело старшего лейтенанта Рыжова. Ну, а мы гостями займемся. — Жемчужный взглянул на список ужинавших. — Кстати, вы не знаете, почему в кутыринском списке подчеркнуты фамилии Сизова и Хмары?
— Это шахматные партнеры профессора. Хмара игрок попроще, а у Сизова первый разряд.
— А другие?
— Умеет и доктор. Только кто ж рискнет сражаться с кандидатом в мастера?
— Положение фигур записано? — вдруг заинтересовался Жемчужный.
— Вот! — Парамонов веером рассыпал по столу принесенную им пачку фотографий, на одной из которых был заснят шахматный столик с расставленными на нем фигурками. Партия явно заканчивалась. С каждой стороны короля поддерживали ладья, легкая фигура и пешка. Но единственную пешку черных защищал, кроме того, и черный ферзь, сама же она достигла последней линии и была уже не пешкой, а вторым ферзем. Катастрофа белых была очевидной.
— Разобрались, Леонид Николаевич? — спросил Парамонов.
Жемчужный кивнул, продолжая всматриваться в расположение фигур: он никак не мог понять, почему белые, потеряв ферзя без компенсации, все еще продолжали сопротивляться?
— Странная партия, — сказал Жемчужный.
— Почему странная? — робко возразил ему Парамонов. — Черные выигрывают, вот и все.
— А какими играл профессор?
— Белыми. Мы нашли отпечатки его пальцев на всех фигурах. А здесь вот видите… — Парамонов подвинул Жемчужному другой снимок, на котором виднелись десять симметрично расположенных оттисков пальцев. — Оставлены Сизовым на ладье, коне и ферзе, а также на нескольких пешках.