Белые лодьи
Шрифт:
— Хорошенько обрати внимание вот на этот — через хазарские владения, — наставлял меня Константин, — потому что от Херсонеса с тобой придется проделать его.
Русские по Борисфену спускались до Понта Эвксинского. В Херсонесе они платили десятину, потом путь их пролегал через Сурож до Корчева. В проливе, соединяющем Понт с Меотийским озером, на противоположном берегу от Корчева стоит хазарский город Самкерш, где купцы должны были получить у хазарских властей разрешение на дальнейший путь. Потом лодьи, переплыв Меотийское озеро, входили в Танаис, минуя крепость Саркел, достигали большой излучины, а там уже
На дворе у стратига я увидел толпившихся велитов и посреди каменной кладки без дверей, с высокими незастекленными окнами вороха из шкурок черных лисиц, бобров, соболей, дубленых бычьих кож, пеньки. У стены громоздились бочонки с диким медом, смолою и дегтем и были прислонены обоюдоострые мечи. Тут же стояли Мировлад и тщедушный купчишка, бывший утром с гуслями.
Увидев меня, Мировлад сказал:
— Вот пришли платить… Завтра на рассвете поднимаем паруса. А это кто же такой, черненький совсем? — И Мировлад, улыбнувшись, потрепал мальчонку-негуса по кудрявой голове.
— Это наш Джамшид… С галерных цепей сняли и вот взяли к себе в услужение.
— Доброе дело… Так что же они мальцов на таких тяжелых работах используют?
— Сам себе задал подобный вопрос, когда впервые увидел его на галерной скамье… Ну а подарок-то Константина понравился? Где он?
— Здесь, у сердца… — И, широко расстегнув ворот, Мировлад показал нам крест на золотой цепи.
— Значит, помышляешь о нашей вере?.. Хорошо… А мы завтра придем проводить вас. — И я кивнул головой киевлянину.
— Будем очень рады.
Явились люди стратига и стали отбирать купеческое добро, митрополичьи — тоже, но брали поменьше, чем первые… А старались забрать, что подрагоценнее. Отец Георгий встал у входа в кладовую и указывал перстом, что взять…
Я взглянул на Мировлада — у него в уголках губ застыла усмешка. Усмехался, конечно, над алчностью человеческой. Хороший он человек, но язычник, что с него возьмешь?! Хотя и должен понимать, что закон, по которому купцы должны платить десятину, установлен с незапамятных времен… А как же?! Дань, пошлина, десятина… Это не только людьми придумано. Вон и в Библии писано: «И сказал Бог Моисею, говоря: скажи сынам Израилевым, чтобы они сделали мне приношения…»
На рассвете следующего дня мы проводили корабли купеческие, еще раз поблагодарил Константин Мировлада за книги, и, когда поднялись паруса на мачтах, мы помахали вслед.
А днем сундук с драгоценностями перевезли к отцу Георгию, и уже вечером митрополичий поезд тронулся с подворья в Фуллы, чтобы быть там к заутрене.
Поезд растянулся на несколько десятков локтей, по бокам скакали велиты во главе с Зевксидамом.
Стало темнеть, и солдаты зажгли факелы.
Крытую повозку, в которой находились отец Георгий, я и Константин, резко заносило на поворотах, тучный митрополит, сидевший напротив философа, ударялся при этом животом в его острые колени, и я с улыбкой отмечал на его лице мучительные гримасы.
Скоро мне надоело наблюдать за митрополитом, и я выглянул наружу.
— Кто это? — спросил я отца Георгия.
Митрополит тоже выглянул в окошко.
— A-а, это Асаф, владелец лупанара… Хазарин.
— И этот владелец дома разврата едет на освящение церкви святой Троицы?..
— Да нет, — улыбнулся отец Георгий. — По вере он иудей. У него какие-то свои дела в Фуллах…
Митрополит откинулся на мягкую спинку сиденья и закрыл глаза, а я стал наблюдать за хазарином и лохагом.
Вот они сблизились, что-то сказали друг другу, снова разъехались — значит, они хорошо знакомы, и когда только успели узнать друг друга?!
Своими наблюдениями и выводами я хотел было поделиться с философом, но увидел, что Константин тоже сидит с закрытыми глазами и, кажется, уже спит…
Тревожить его я не стал. А когда мы подъезжали к Фуллам, я обнаружил, что черный человечек куда-то исчез. Но поговорить о нем с Константином в этот день так и не сумел: как только лошади доставили нас к фулльскому епископу, события закрутили нас, как ветер листья в осеннем лесу.
Да, на дворе уже глубокая осень. Так сколько времени мы находимся в Таврии?.. Больше месяца. Бежит время…
Церковь св. Троицы была построена мастерами из Синопа.
Учение о святой Троице есть плод христологии, потому что оно всегда рассматривает личность самого Иисуса Христа не иначе как равной Богу-Отцу и святому Духу.
По смыслу данных слов и все люди должны стоять в такой же религиозной зависимости от Сына, в какой они находятся от Бога-Отца.
В простенках между окнами церкви иконописатели из самого Царьграда выложили мозаикой изображение двенадцати учеников Иисуса — апостолов, направляющихся с двух сторон к престолу.
Нижний пояс под окнами отведен под святительский сан: отцы церкви Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Григорий Нисский, Николай Чудотворец, великие мученики архидиаконы Стефан и Лаврентий, святой Епифаний и епископ Климент.
Я как увидел писанные маслом глаза епископа, яростные в своей неистребимой вере, толкнул в бок Константина, вступающего вовнутрь храма впереди всех, и сказал тихо:
— Отец мой, а мы перед ним еще не выполнили своего обета.
Он сразу понял, о ком и о чем идет речь, и так же тихо ответствовал:
— Не время сейчас говорить об этом… Не время, Леонтий! — и укоризненно взглянул на меня.
Я опустил глаза, потому что всегда боялся его вот такого, укоризненного, взора…
В церкви ярко горели свечи, но она была пуста — не видно ни кадильниц, ни ладанниц, ни крестов великих и малых из золота и серебра, ни хоругвей, плащаниц, ни серебряных риз, ни паволок для ризниц, ни евангелий в дорогих окладах, ни молитвенников, ни псалтырей, ни дискосов, ни потир [80] , ни дорогих икон. Все это было разложено во дворе церкви, и приставлены стражники.
80
Дискосы — блюдца с поддоном, на которые кладут просфору. Потиры — золотые и серебряные чаши.