БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ
Шрифт:
Ришар совсем растерялся. Он поспешил вернуться к прежним условиям, но неизменно выигрывал, когда имел ладьей меньше, и так же обязательно терпел поражение, когда у него в начале игры были превосходные силы. Творилось что-то непонятное!
– Ничего не понимаю!
– воскликнул, наконец, господин Ришар.
– Играем на равных - ничьи: значит, наши силы примерно равны. Но я даю вам ладью и выигрываю, то же происходит, когда ладьей меньше у вас. Чепуха какая-то!
Близился конец придуманной шутки. Выдержав паузу, Алехин
– Мне, конечно, трудно… советовать вам, - начал он, глядя в глаза француза.
– Вы чемпион… Если бы вы согласились выслушать мое мнение… Осмелюсь сказать… эта толстая штука, - Алехин показал пальцем на ладью, - она… только мешает…
Губы Ришара искривились в усмешке. Ладья мешает? Вторая по силе фигура на доске - и вредит собственной армии. Бред какой! Но в глаза француза глядели такие невинные, такие светлые голубые глаза, что он начал уже верить в то, что ладья - помеха. Иначе, чем еще объяснить странную закономерность?
Алехин искусно выдержал сцену: недаром он когда-то учился в киностудии у известного артиста Гардина. Он сидел невозмутимый и хладнокровный. А в это время бесенок совсем вырвался на свободу. Пристроившись на краю шахматной доски, он плясал, хихикал, строил уморительные рожицы.
Чем бы все это кончилось, неизвестно, если бы в напряженной тишине не раздалось вдруг неожиданное восклицание:
– Алехин! Александр! Какими судьбами?!
Невысокий, лысоватый мужчина средних лет стоял рядом со столиком, за которым велась странная шахматная баталия. Пришелец смотрел на Алехина живыми, лукавыми глазами с косинкой, блеск их можно было заметить даже за холодными стеклами пенсне. Вид его выражал неподдельную радость.
– Савелий!
– воскликнул Алехин и вскочил со стула. Друзья обнялись, обмениваясь обычными при встрече восклицаниями, за ними с любопытством наблюдали посетители кафе.
Имя гроссмейстера Савелия Тартаковера было хорошо известно в «Режансе», да и во всей Франции. Уроженец Ростова, он еще до войны много раз бывал в Париже и теперь считался одним из сильнейших и оригинальнейших шахматистов мира.
Пока длилось возбуждение и суматоха неожиданной встречи, растерянный господин Ришар не спускал глаз с Алехина. Выбрав удобный момент, он тихо спросил у Тартаковера:
– Это какой Алехин?
– Русский гроссмейстер Александр Алехин, - ответил Тартаковер.
– Это который в Петербурге… занял третье место?
– Да. Именно он.
Господи, а я то ему ладью вперед!
– схватился за голову Ришар. Впрочем, его отчаяние длилось недолго: характер господина Ришара не позволял ему долго сокрушаться. Вскоре он уже ходил от одного столика к другому, и до Алехина доносились обрывки слов, высокомерно произносимых тем же трескучим голосом:
– Да, гроссмейстеру Алехину… да, тому самому! Ладью вперед… И знаете, я выиграл все партии!
– Что ж, с приездом,
– Тартаковер поднял бокал искрящегося вина, в хрустале промелькнул отблеск уличного фонаря. Друзья ушли из «Режанса», где внимание шахматных любителей становилось утомительным, и сидели теперь за столиком под навесом в одном из ближайших уютных кафе. Вечером здесь бывало сравнительно тихо; лишь изредка мимо проплывала целующаяся на ходу парочка или солидная семейная пара, спокойно и бесстрастно беседующая о своих домашних делах.
– Ты молодец! Не каждому удается убежать от большевиков, - похвалил друга Тартаковер.
– Как - убежать?!
– изумился Алехин.
– Ножками, - усмехнулся Савелий и перебрал пальцами по столу, имитируя быстрый бег.
Алехин пожал плечами, вынул из бокового кармана большой потрепанный бумажник, очевидно, приспособленный для советских миллионных и миллиардных банкнот, и протянул Тартаковеру сложенную вдвое бумагу. Тот прочитал:
– Советский паспорт… Разрешение выехать на международные турниры в Гаагу, Будапешт… Действителен на несколько лет.
Тартаковер долго и внимательно изучал документ, выданный неизвестной ему и, судя по сообщениям газет, жуткой властью.
«Нар-ком-ин-дел, - по складам прочитал Тартаковер.
– Карахан», - с трудом разобрал он подпись.
– Это кто такой?
Народный комиссар по иностранным делам, - разъяснил Алехин.
– Сокращенно: наркоминдел.
Забавные словечки попадаются у них в газетах, - улыбнулся Тартаковер.
– Я иногда читаю «Известия». Так сокращают, черт ногу сломает! Зам-нач-глав-упр-пром-снаб. Неплохо! А еще: зам-ком-помор-дел.
– Это откуда ты взял?
– засмеялся Алехин.
– Боголюбов сказал.
– Ну, это уже из области анекдотов, - объяснил Алехин.
– Что, так теперь и разговаривают в Москве?
– Тартаковера интересовало все, что можно было узнать о стране, в которой он родился.
– Нет, только пишут. Хотя, конечно, многие слова входят и в речь. Большевики во все хотят внести свое, новое, даже в язык.
«Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем», - продекламировал Тартаковер «Интернационал».
– А что такое субботник?
– журналиста и остроумного публициста, его, понятно, интересовали и новые слова в родном языке.
– Субботник?
– переспросил Алехин.
– Малоприятная вещь. Это когда тебя будят в пять утра, и гонят на мороз грузить дрова или убирать снег. Не обязательно в субботу. Чаще всего в воскресенье, в единственный день отдыха.
– Я видел фотографию: Ленин грузит бревна на субботнике. Это правда?
– Да. Он вообще старается ничем не отличаться от простых людей.
– Пишут, что Ленин отлично играет в шахматы? И это верно?
– спросил Тартаковер.
– Играет неплохо. Когда-то он даже играл по переписке с Хардиным. Но это было давно, в ссылке.