БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ
Шрифт:
Эллипс беговой дорожки ипподрома в Лоншане был искусно подсвечен прожекторами: лучи не слепили скачущих лошадей и в то же время позволяли издалека, с трибун, следить за ходом борьбы на всей дистанции. В центре эллипса было темно, и от этого низко подстриженная трава переливалась всеми оттенками зеленого цвета. Чем ближе к центру, тем темнее.
Время от времени по светящейся дорожке скакали поджарые породистые лошади с худенькими жокеями в желтых кожаных седлах. Одетые в разноцветные камзолы, всадники бешено гнали к финишу иод азартные крики восторга и негодования тысяч возбужденных парижан.
Впрочем, крики эти раздавались лишь
Царствовали великолепие и роскошь. Мужчины носили строгие черные фраки, лишь розетки и ленточки орденов говорили о их знатности. Дамы удивляли разнообразием вечерних туалетов, изысканность которых подчеркивали баснословно дорогие перстни, диадемы, серьги. Это был парад ценностей! Завтра всезнающие репортеры опишут в газетах, сколько стоили украшения той или иной миллионерши, какое фантастическое богатство носили на себе эти жилистые шеи, костлявые пальцы, сморщенные уши. Соблазнительные украшения! Недаром в толпе опытный глаз мог увидеть сыщиков, специально нанятых охранять драгоценности.
Мало кто обращал здесь внимание на лошадей: если мужчины иногда и посматривали в бинокли на скачущие вдали фигурки, то внимание дам было целиком обращено на изучение нарядов конкуренток.
За столиком, где сидел Алехин, было невесело. Лифарь уже в середине ужина ушел куда-то. В высшем обществе Парижа знаменитый танцор имел много поклонников и поклонниц, хотя злые языки утверждали, будто красота женского тела давно уже его не волновала.
Алехин и Куприн ничего не ели, что-то не хотелось. Выпили лишь по бокалу холодного вина. Обоих тяготили и этот праздник, и общество французов, куда они пришли лишь по просьбе Чебышева. Куприн молчал. Только в кругу близких ему людей писатель становился разговорчивым и веселым, а кто на этом неприятном ему вечере мог быть близким? Чебышев с трудом поддерживал общий разговор за столом, в этом ему помогала жена Бертелье и сам француз. Несколько раз уже Бертелье поднимал тосты за Россию, где у него остались заводы, и за возврат доброго старого строя. Время от времени к столику подходили подвыпившие французы и их жены. Бертелье представлял им Чебышева, Куприна, Алехина.
– О! Очень интересно!
– щебетали французы и француженки, когда Бертелье сообщал про Алехина, что это чемпион мира, хотя по лицу подвыпивших гостей нетрудно было заметить, что они ни разу в жизни не слыхали этого имени и оно ничего им не говорило.
В середине вечера к Бертелье подошел хорошо одетый господин. «Букмекер», - сразу догадался Алехин. Господин что-то зашептал Бертелье на ухо, тот тоже шепотом спросил его о чем-то. Потом Бертелье вынул
– Вот это игра!
– воскликнул Бертелье, похлопывая себя по карману, куда он спрятал деньги.
– Две тысячи. Неплохая комбинация!
– Я тоже могу неплохо играть!
– засмеялся Бертелье, так и не дождавшись ответа Алехина.
– Тут тоже нужен точный расчет! Я все хотел спросить вас, господин Алехин, у вас есть специальность?
– Господин Алехин - юрист, - поспешил ответить за чемпиона Чебышев.
– А шахматы дают вам хорошие доходы?
– Как когда…- повел плечами Алехин.
– Ну вот, сколько, например, первый приз в турнире?
– Смотря какой турнир. Франков пятьсот, в большом турнире - тысяча.
– Лучше играть на скачках!
– продолжал веселиться Бертелье.
– Тут в один момент получаешь несколько ваших первых призов.
– Но ведь ты и проигрываешь, дорогой мой, - вмешалась жена Бертелье.
– А мосье Алехин всегда первый.
Музыка заиграла новый танец и на несколько секунд прервала разговор за столом.
– Скажите, мосье Алехин, а в шашки вы играете?
– спросила жена Бертелье.
– Немного играю.
– У нас в имении камердинер есть, вот ловкач в шашки! Всех обыгрывает. Вот бы вам с ним сразиться!
Алехин развел руками - куда мне!
– Нет, вы не смейтесь!
– настаивала француженка.
– Он тоже гроссмейстер! Настоящий гроссмейстер.
Опять воцарилось молчание. Куприн молча кивнул головой в сторону выхода. Алехин также кивком подтвердил согласие.
– Вы нас извините, - поднимаясь, произнес Алехин, - но мы с Александром Ивановичем должны вас покинуть. Срочные дела.
– Куда вы, праздник только начинается, впереди так много интересного!
– защебетали Бортелье и его жена, но было совершенно ясно, что это всего лишь долг вежливости, что их мало интересуют молчаливые русские.
Замело тебя ветром, Россия,
Запуржило седою пургой,
И печальные ветры степные
Панихиду поют над тобой.
Четверостишье было написано по старому правописанию на обратной стороне обоев. Рядом с ним на стенах висели фотографии Московского Кремля, Большого театра, царь-колокола и царь-пушки. Тут же помещались примитивные рисунки памятника Петру Первому на коне, Зимнего дворца. На высоких подставках, покрытых вышитыми скатертями и полотенцами, стояли пузатые тульские самовары. В ресторане было сегодня мало народа, может быть потому, что не играл оркестр русских народных инструментов и но пел любимый корнет Григорий Орлов. Все же за некоторыми столиками Алехин увидел знакомых. О чем-то увлеченно беседовали артисты - Наталья Лысенко, Туржанский, с ними вместе сидели театральные деятели Дягилев, Питоев. Соседний столик занимали художники Яковлев, Сутин, Терешкович.
Алехин и Куприн, отказавшись от ужина в малоприятной компании, в «Мартьяныче» почувствовали голод. Куприн взглянул на принесенное официантом меню и подвинул его Алехину. Среди напитков значилось: «Мерзавчик» - 4 франка, «николашка»-2,5 франка, «самоварчик» на 16 рюмок-15 франков. Далее деликатесы французской кухни перемежались со знаменитой русской лососиной и черной икрой. Можно было при желании заказать курник, драгомировский фаршмак, блины.
– Порадовали мы французов, - усмехнулся Алехин, когда официант принял у них заказ: по «мерзавчику», фаршмак для Куприна, бифштекс Алехину.
– Испортили весь праздник элегантности.