Белокурый: Права наследства

Шотландия , Дамфрис , сентябрь 1556

Christ cannot save thy soul, for he is just.

Иисус не спасет твою душу, ибо он справедлив.

Кристофер Марло

В бреду казалось, что потолок расходится над ним, но небес он не видел. Или же — что пол проламывается, и он

летит вместе с постелью вниз, летит… но ни то, ни другое видение не пугало его, скорей, беспокоили, и он начинал метаться в сбитых простынях, звать напрасно:

— Йан! Чтоб тебя черти взяли, Йан, где ты, упрямый старик?!

Но никто не отвечал. Чья-то рука промокала пот на лбу, но то была рука не старика, а старухи. Он отталкивал руку, требовал воды, жадно пил, после чего выпитое вместе с желчью извергалось обратно… потом, наконец, впал в тяжелое забытье.

Городской цирюльник, уставший за день, кликнул мальчика, велел держать таз, и в грязную посудину от укола ланцета потекла — хоть седьмая вода, а королевская — кровь, густая, почти черная. Цирюльник повернулся к старухе:

— Матушка Марджери, не знаю, откуда ты взяла этого приезжего, но протянет он недолго.

— Как так недолго? — всполошилась хозяйка таверны. — Еще окочурится здесь, чего доброго, так мне потом и хоронить его за свой счет? Да еще приставы душу вытрясут, отчего-то помер? Нет, мил человек — как хочешь, так и лечи, чтоб хоть ненадолго ожил, я бы его отсюды спровадила… пусть подыхает где-нить в другом месте.

Но тот покачал головой, а старуха тем временем шарила взглядом по дублету больного, валявшемуся у кровати — покрой добрый, и ткань богатая, хотя и сшит без роскошеств. Надо бы осмотреть подкладку — может, чего перепадет…

Но намерения ее были прерваны внезапно — дверь комнатушки распахнулась с треском, и ввалилась ватага людей, старухе аж показалось с испугу, не меньше десятка, хотя и было-то их всего пятеро. Из-под темных плащей цвета-эмблемы не разобрать, и это ее встревожило еще сильней. Предводительствовал вошедшими человек небольшого роста, изящного сложения, но жилистый, и с глазами карими, светлыми, холодными, точно вечная осень. Бросив беглый взгляд на постель, он шагнул к старухе, и маленькая рука его сомкнулась на ее горле, как лапа неясыти на полевке:

— Чем ты его кормила, старая карга? Что он пил? — спросил он негромко. — Отвечай живо — задушу.

Матушка Марджери, посинев лицом, слабо пыталась оторвать от себя железную длань. Наконец, мужчина позволил ей вздохнуть — только чтобы ответила — и та заголосила:

— Ничего, милорд, как Бог свят, ничего! Ничего не успела предложить его милости — как вошел, так на пороге упал замертво, не успел откушать, ни отпить, а теперь вон — и водицу не может удержать… из последних денег своих цирюльника вызвала, чтоб только уберечь его милость!

Маленький человек посмотрел на нее внимательно, отпустил старухино горло, бросил ее, лежащую на полу, стонать и хныкать. Цирюльник, наблюдавший всю

сцену весьма спокойно, тут же склонился над матушкой Марджери. В дверях стеной стояли рослые молодцы — молча, без движения, вроде бы без угрозы, но выход был закрыт. Кареглазый присел у постели больного, склонился, с тревогой изучая его черты, потом позвал — неожиданно тихо, почти нежно:

— Патрик… Патрик, ты меня слышишь?

Но не ответил, не видел уже, видел что-то свое…

Свет и ветер в лицо — все, что он так неистово любил.

…дороги провидения суть пути мудрости.

Ричард Борланд, «Набеги и налетчики Приграничья»

«Border Raids and Reivers»

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, август 1512

— А мастью-то он в тебя! — произнес мужчина, наклоняясь над колыбелью.

Молодая женщина, сидящая на постели, опершись о гору подушек, издала досадливое восклицание, ее золотисто-рыжие волосы выбились из-под изящно вышитого чепца:

— Какую там масть разглядел ты у полуторанедельного младенца, Адам? Он потемнеет… и он — Хепберн, чего же тебе еще? У тебя теперь есть наследник, не так ли?

Она говорила с легким раздражением, которое в большей части прикрывало ее беспокойство.

— Да, у меня есть наследник, — согласился мужчина без особого воодушевления.

Молодой граф Босуэлл, Адам Хепберн, лорд Хейлс, задумчиво разглядывал младенца в колыбели. Совсем не такие чувства должен бы испытывать гордый отец, совсем не такие… и он перевел глаза на жену. Агнесс была ослепительно красива, даже теперь, еще не в полной мере оправившаяся от родов. Рыжая Агнесс принесла ему золотого младенца, и уверяет, что так оно и должно быть. Рыжая зеленоглазая Агнесс, доставшаяся ему девицей, младшая дочь покойного Джеймса Стюарта, графа Бакэна. Незаконная, но признанная отцом и короной. Даже слишком признанная, пожалуй…

— Твой наследник, — подтвердила Агнесс, как бы невзначай напирая на «твой».

— Никогда и не сомневался, поскольку сам его сделал, — буркнул граф.

Агнесс вздохнула, но смолчала. Хепберны столько поколений подряд спали с женщинами Стюартов, утешая королев Шотландии, что совершенно непонятно, чем им не нравится обратная ситуация — когда их собственные жены накоротке с королем.

Предмет их беседы переводил светло-голубые младенческие глаза с огромного рокочущего над ним пятна на занавеси колыбели на солнечное пятно и обратно, не различая черт отца, не понимая слов матери. Когда в конце долгой дороги хитрый итальянский яд станет выжирать его внутренности в мучительной агонии четверо суток подряд — зрение также откажет ему первым, и мир снова наклонится над его ложем огромной бесформенной тенью…