Беллона
Шрифт:
Еще чуть-чуть — и я проскочил бы между валами верхних батарей в нижнюю часть укрепления, где туман был совсем хороший.
Но по проходу накатывала целая толпа — я едва успел упасть, прижаться к земле.
Пришлось принять назад и в сторону. Оставаться на виду было совсем нельзя. Кто-нибудь поглазастей заметил бы меня если не сейчас, то через секунду.
Ударил барабан. Снизу бежали еще люди.
Не уйти, окончательно понял я.
Завертелся на месте. Вдруг вижу — лежат фашинные корзины, еще не наполненные
Задул ветер и вмиг развеял со склона остатки тумана. Сразу сделалось светло, прозрачно.
В щель между прутьями я видел ракетную площадку, видел штабс-капитана, яростно лупящего камнем. Заметили его и французы. Бросились со всех сторон. Через мгновение подле станка образовалась давка. Слышались крики, удары.
Я сжался в своей плетенке, зажмурился и снова открыл глаза, когда услышал нечто странное: звук рыданий.
Это выл ракетный инженер — я узнал его по шапке с позументом. Он держал в руках изуродованный прицел и что-то выкрикивал плачущим голосом. А штабс-капитана я не увидел. Что-то лежало под опорами станка — будто накидали кучу ветоши.
Какой-то начальник размахивал руками, посылал людей туда и сюда. Часть французов, растянувшись цепью, двинулась вверх, в сторону кустов. Ищут, нет ли других русских, догадался я.
Вот синие мундиры поднялись до заветного места, не задержались там, пошли дальше.
Лаз, слава богу, остался незамеченным.
Мои же дела обстояли паршивей некуда.
Я лежал в корзине, весь скрюченный, и вылезти оттуда не смел. Вокруг ходили французы, их гнусавый говор несся отовсюду. Скоро они начнут саперные работы, кто-нибудь придет насыпать фашины, тут-то мне и конец.
Но погубили меня не саперы.
Ко-ко-ко-ко! — донеслось кудахтанье.
По траве ходко бежал молоденький петушок.
За ним, растопырив руки, гналась баба в красном колпаке и переднике.
— Аррет! Аррет!
Я узнал добродушную тетку, за которой давеча подсматривал в бинокль.
Птица будто игралась с нею: то подпустит, то отбежит. Солдаты кричали что-то — судя по гоготу похабное. Кантиньерка (я вспомнил трудное слово) весело отбрехивалась.
И вдруг чертов петушок шмыгнул в соседнюю корзину — наверно, она показалась ему надежным убежищем.
Я замер, боясь пошевелиться.
— Жё тэ тьен! — пропела тетка, присев на корточки.
Потянулась за птицей, да застыла. Ее круглые глаза пялились на меня, полногубый рот раскрылся.
Я умоляюще сложил ладони: тетенька, родненькая, не выдавай!
Не знаю, сколько времени мы глядели друг на друга. Мне показалось, очень долго.
Наконец она покосилась по сторонам и кивнула. Не выдаст! Все-таки женское сердце милосердней мужского. Увидела, что я совсем пацан, что трясусь от страха — и пожалела. Вдруг поможет и с бастиона выбраться?
Я ткнул себя в грудь, потом показал пальцами,
Поняла, нет?
Кантиньерка опять кивнула. Молча вытащила петушка, прижала к груди. Отошла на несколько шагов, то и дело оглядываясь. И вдруг как заверещит:
— Иль э ля, лёрюс! Дан ля корбей!
Гадина!
Я выкатился из корзины и дунул вниз, в проход между брустверами.
Кто-то встречный удивленно вскрикнул, кто-то посторонился, кто-то попробовал схватить за руку.
Нижнюю батарею я пролетел — и сам не заметил как. Вспрыгнул на большую пушку, пробежал по ней, как по рее, и сиганул через ров.
С разбегу да перепугу прыжок получился отменный. Я перемахнул трехсаженную ямину, приземлился на той стороне, покатился, вскочил, встряхнулся.
Планшет не выпал, он был у меня за пазухой.
Оглянувшись, я увидел на бруствере несколько солдат, а сзади карабкались еще. Некоторые были при ружьях, а один уже начал целиться.
— Мама-а-а! — завопил я, хоть матери своей не помнил, не знал.
Втянул голову, понесся через поле. Здесь, внизу, туман еще стелился по мокрой траве, и мне казалось, будто я бегу через бурлящий кипяток.
Бах! Бах! Бах! — загрохотало сзади.
Возле уха вжикнуло. Я припустил быстрей.
«Беллона» плыла над молочной землей недостижимо далекая. Я бежал к ней, не сводил с нее глаз. Она одна могла меня спасти.
Что-то случилось с моим хваленым зрением. Раньше на бастионе была одна вышка, и ту-то сбило ядром, а теперь мне мерещилось, что над «Беллоной» парят пять одинаковых вышек. Они покачивались и расплывались, озаренные розовым солнцем.
Вокруг меня воздух звенел и лопался. Я начинал задыхаться.
Но бег мой внезапно прервался. Из-за того, что смотрел только на «Беллону» с ее призрачными мачтами-вышками, я не заметил выбоины — и грохнулся с размаху, ударился о землю подбородком и грудью.
Выстрелы прекратились. Я понял, что застоявшийся в ямке туман делает меня невидимым для стрелков. Но он прорежался прямо на глазах. Минута-другая — и совсем истает.
Я приподнялся, оглянулся.
Из рва лезли люди в турецких безрукавках и шапках. Зуавы! Вот почему французы не стреляют — решили взять живьем.
Преследователей было трое. Я уставился на них, оцепенев.
Что делать?!
Оставаться на месте — схватят. Побежать — снова откроют огонь.
Вдруг прямо перед зуавами вздыбилась земля. Меткий выстрел орудия с «Беллоны» швырнул одного наземь. Другой, повернувшись, спрятался во рву. Но третий не испугался. Он несся огромными прыжками прямо на меня. Я увидел пегую бороду, черную дыру разинутого рта, сверкающий в руке кривой кинжал.
Я должен быть благодарен бородатому зуаву. Если б я так сильно его не испугался, то не набрался бы духу вылезти из ямы и рано или поздно меня подстрелили бы.