Белладонна
Шрифт:
О, эти юношеские страсти. Он в самом деле прелестный мальчик. Слишком прелестный, чтобы вводить его в Клуб. Им нужны только испорченные. Те, чья развращенность поможет втянуть их в торги.
— Продолжай, — сурово велит Стриж-один.
— Слишком самонадеянно, — замечает Стриж-два. — Вина совсем не на тебе.
— Послушай, старина, — продолжает Стриж-один, — и послушай внимательно. Тебе не в чем себя винить. Мы избрали тебя именно потому, что на тебе нет никакой вины. Потому что мы знаем, что тебе
Он говорит так искренне, что Арундел кивает. Глаза юноши наполняются слезами. Ни разу еще Стриж-один не говорил так много на одном дыхании.
— Вина лежит на членах Клуба, — добавляет Стриж-два. — На них и только на них.
— Но что они сделали? Такое ужасное? — спрашивает Арундел.
— Что они сделали?
— Чего они только ни делали!
— Обман, старина.
— Обман и мошенничество.
— Но половина моих знакомых замешаны в тех или иных обманах и мошенничествах, — говорит Арундел.
Стриж-два содрогается.
— Я бы не назвал таких людей своими друзьями.
— А я и не говорил, что они мне друзья, — протестует Арундел.
— Где они научились таким проделкам? — продолжает Стриж-два, будто не слышит его.
— Может, у дорогого папочки? — предполагает Стриж-один.
— Возле папочкиного колена.
— Точнее, перекинутыми через папочкино колено.
— Суррогатного папочки.
— То есть директора школы.
— И его хлыста.
— Розг. Трости. Плетки.
— Или у школьных приятелей.
— Или даже у нянюшки.
Стриж-два в ужасе отшатывается.
— Неужели даже нянюшки?
— Боюсь, что да, — откликается Стриж-один.
— О чем вы говорите? — раздраженно кричит Арундел.
— О том, что сделало их такими, о чем же еще, — поясняет Стриж-один.
— Что их сотворило, — добавляет Стриж-два.
— Что их изуродовало.
— Изуродовало кого? — не понимает Арундел.
— Членов Клуба, кого же еще.
— Почему они такие жестокие.
— Почему их нужно остановить.
— Но что натворили эти члены Клуба, кроме мошенничества? — спрашивает Арундел, теряя терпение.
Стрижи переглядываются, потом смотрят на Арундела. Тошнотворная тяжесть под ложечкой переходит в мучительную жгучую боль. Его родной отец — один из тех извращенных негодяев, о которых толкуют Стрижи. Его отец — среди монахов, скоро с него снимут маску, и весь мир увидит, кто он такой. Отец знает все о том, что рассказывают Стрижи. Его родной отец.
— Тебе можно доверять? — спрашивает Стриж-один.
— Доверять безоговорочно? — спрашивает Стриж-два.
— Об этом не принято рассказывать.
— Тем более
— Я не ребенок, — протестует Арундел. — И я дал вам слово. Слово чести.
Стрижи переглядываются.
— Клянусь, — с жаром добавляет Арундел. — Клянусь честью сестры.
— Старина, они обманывали женщин, — тихо говорит Стриж-один. Арундел никогда не слышал в его голосе такой мягкости. — Даже не женщин. Молодых, невинных девушек. Не старше тебя.
— Вы хотите сказать — они их соблазняли? — спрашивает Арундел.
— Нет, — отвечает Стриж-два. — Отнюдь не соблазняли.
Наступает молчание, и впервые за все время знакомства Арундел горячо желает, чтобы они заговорили.
— Но что же они с ними делали? — спрашивает он.
— Продавали с аукциона, — отвечает Стриж-один.
— Обманом завлекали их, одурманивали наркотиком и продавали с аукциона тому, кто заплатит самую большую сумму, — добавляет Стриж-два.
— Из расчета — тысяча долларов в неделю.
— Тот, кто купил девушку, мог делать с ней все, что вздумается.
— Они устраивали собрания каждые три года. В разных домах.
— Это продолжалось из века в век.
— Традиция, понимаешь. Зашифрованные письма.
— Секретность подогревала удовольствие.
— Но самым большим развлечением были торги.
Они снова замолкают. Лицо Арундела становится мертвенно-серым, как зимнее небо перед бурей. Он с трудом сдерживает тошноту.
— И мой родной отец был одним из них, — сдавленно произносит Арундел. — В этих гнусностях участвовал мой отец.
— Боюсь, что да, старина, — говорит Стриж-один.
— Мать об этом знает? — спрашивает Арундел.
— Конечно, нет.
— Ну зачем ему это нужно? — вопрошает Арундел. В его глазах стоят слезы. — Зачем ему это было нужно? Он когда-нибудь покупал?..
— Не знаю, — отвечает Стриж-один. — А зачем вообще человеку нужно такое?
— Власть, — говорит Стриж-два.
— Жажда власти, стремление повелевать.
— Порочность.
— Неужели я стану таким же, как отец? — чуть не плачет Арундел.
— Не станешь, старина.
— Ни за что.
— Откуда вы знаете? — спрашивает Арундел.
— Ты же здесь, не так ли? Говорил, разразилась катастрофа, — напоминает Стриж-один.
— Но еще не сказал, какая именно, — добавляет Стриж-два.
— Я знаю, что на этой фотографии есть мой отец, — говорит Арундел. Стрижи понимают, какую фотографию он имеет в виду. — И я хочу знать, что я могу сделать, как остановить это, прежде чем его лицо откроется, как лица всех остальных. С тех пор, как начали появляться снимки, отец сам не свой. Заболел, не выходит из дома, а мать страшно беспокоится. Я не хочу, чтобы с моей матерью случилось что-нибудь плохое. Или с сестрой.