Белая
Шрифт:
Они не виделись уже две недели. Каждый день шел снег и каждый день таял. Бело-черная кашица лежала на больших пустынных площадях, не похожих ни на одну площадь в мире, на улицах, вдоль которых тянулись дома, словно только что сошедшие с картинки, стройки, годами стоявшие в лесах, и заброшенные, замшелые развалины. Такое сочетание придавало городу апокалиптический, жестокий облик. Отчаяние этих руин впиталось в кровь жителей города.
В тот день — это был сочельник — много народу пришло в клуб «на
В просторном главном зале находилось несколько лож. Проходя мимо одной из них, Ясь почувствовал, как у него забилось сердце. Он услышал женский голос:
— Этот человек нас не знает.
— В самом деле, этот человек нас не знает, — подтвердил мужчина.
Ясь обернулся: за столиком сидели Бернард, Флора и ее муж. Впервые он видел Гольдмана при ярком свете и не мог решиться взглянуть ему в глаза.
— Не пей, Флора, — сказал Гольдман.
«Какой у него резкий голос», — подумал Ясь.
— Ты что, сдурел, Гольдман?
«Она ничуть его не боится», — снова подумал он.
— Может быть, моя жена вас скорее послушает? Может быть, вы ей прикажете, чтобы она не пила…
Ясь обратил внимание на эти слова.
— Прикажете? — надулась Флора. — Интересно, кто кому в этом обществе вправе приказывать.
Гольдман не сводил глаз с Яся.
«Он знает, — подумал Ясь, — и изучает меня. Почему у него такое странное выражение глаз?»
— Я вернусь через полчаса, — вдруг сказал Гольдман и встал.
— Гольдман вернется через полчаса, — подтвердила Флора. — Ты слышал, Бернард, мы уезжаем с театром, — обратилась она к своему соседу.
— Когда?
— На второй день праздника.
— На гастроли?
— С чего ты взял, что на гастроли? Навсегда.
— На веки веков, — засмеялся Бернард.
«Он тоже знает», — подумал Ясь.
— Муж просил, чтобы ты не пила столько, — произнес он; это были первые слова, которые он смог из себя выдавить.
— Какой муж? — она демонстративно повернулась в сторону Яся, словно только что заметила его. — Чей муж?
Она смотрела на его губы, а не в глаза. Упорно смотрела на его губы, потом подняла глаза, затуманенные чувственностью, что всегда поражало его. Она не была чувственна, ее страстность была не страстностью тела, а страстностью мозга, рождавшего идеи, которыми она мучила его. Раньше ему казалось, что такие рассудочные женщины не знают настоящей страсти. Теперь благодаря Флоре он понял, что только такие любят до безумия. Мысль сопротивляется сильнее, чем тело, ее труднее успокоить, разрядить ее напряжение.
— Ну скажи, какой муж?
Ясь молчал.
— О ком он говорит, Бернард?
«Они сговорились, — подумал он. — У нее нет секретов от него. Они были близки или близки сейчас?» Сердце у него сжалось.
— Бернард, — продолжала она, — о чем он говорит?
Они
— А что же ты, Ян, не выпьешь сегодня, даже сегодня, в сочельник? — Она снова посмотрела на Яся затуманенными глазами.
— Ты губишь себя, тебе нельзя столько пить, — глупо сказал он с мрачным видом. Он знал, что смешон, и помрачнел еще больше.
— А ты губишь людей, Ян, — серьезно ответила она, но тут же рассмеялась: — Ну, выпей же, ты — славянский овощной суп.
— С петрушкой? — спросил Бернард.
— С петрушкой, — тихо подтвердила Флора. — Ты слышал, чудак, что я послезавтра уезжаю?
— Может быть, — ответил Ясь. Он перестал понимать, что в нем сильнее — гнев или боль.
— Хорошо он это сказал, ты слышал, Бернард? Может быть, — она передразнила Яся; она удивительно ловко передразнивала.
— Хорошо, — подтвердил Бернард; он восторгался всем, что говорила Флора, глаза блестели у него за очками.
Флора повернулась к Ясю:
— Мы едем вместе со всем театром, поезд отходит в шесть.
— Ну и что?
Ему хотелось плакать, он с трудом сдерживал слезы.
— Ну и что? — подхватила она. — Так вот, если хочешь, Ясь, приходи в три минуты шестого — и я буду твоя. Ну как?
— Меня это не волнует, — ответил он; он был уже на самом дне. Бернард, рыча от смеха, целовал Флоре руки.
— Бернард, его это не волнует. Тогда, может быть, ты? Хочешь, я приду к тебе на всю ночь?
— Флора, я ведь женат.
— Ах, женат — ну, тогда на полночи!
Бернард держался за живот от смеха; для него это был спектакль. Ясь чувствовал, как у него кровь стынет в жилах.
— Сотрем в порошок Яся, да, Бернард?
— Тебе это будет трудновато, — ответил он, как дурак.
— Э нет, я вижу кое-что другое, — сразу изменив голос, сказал Бернард.
— Ты уже вернулся? — приветствовала Флора мужа, который глядел на Яся так, будто это он задал ему вопрос.
«Он знает», — снова подумал Ясь.
— Как ты себя вела? — Вопрос был обращен к Ясю.
— Безупречно, развлекала нас по-царски, — торопливо ответил Бернард.
— А вы держались молодцом, — повернулся Бернард к Ясю, когда Флора с мужем ушли. — Как она была великолепна, когда сказала, что отдастся вам в три минуты шестого, потому что в шесть уходит поезд. Я думал, что это куколка с ямочками на щеках, с голубенькими глазками, реклама для мыла, а она… девушка с характером. Умная, тонкая. Оказывается, бывают такие. — Как-то иначе, чем до сих пор, он посмотрел на Яся, у которого сердце все еще обливалось кровью и который не чувствовал себя в силах произнести ни одного слова.