Белая чума
Шрифт:
– Это «Провос», – сказал отец Майкл. Он посмотрел на Херити с мрачной усмешкой. – Препятствуйте любым соглашениям, убивайте тех, кто идет на компромисс. Терроризируйте миротворцев, бойкотируйте любые соглашения. Давайте людям только войну и насилие, смерть и террор, пока они не устанут от всего этого и не примут что угодно, даже безбожных марксистов.
– Вы вспомните, – буркнул Херити, – этот священник оплакивал заколотых помещиков на конном шоу в Дублине. Ненасытные капиталисты!
– Они были ненасытными, в самом деле, – ответил отец Майкл. – Я
Джон почувствовал новую силу в голосе отца Майкла. Этот человек явно имел глубокие мощные корни и теперь вернулся к ним. Его могли преследовать сомнения, но сила, которую он получил в борьбе с ними, продолжала накапливаться. Она росла день ото дня.
– Теперь я знаю, как молиться за тебя. И я буду молиться за тебя, Джозеф Херити, – сказал отец Майкл.
Джон переводил взгляд с одного на другого и чувствовал огромное напряжение, нарастающее между соперниками.
Злобная ухмылка исказила рот Херити, но глаза оставались прежними. Он похлопал по ружью, висящему на ремне через плечо.
– Вот моя душа, отец. Молись за нее.
– На нашу землю выпустили дьявола, Джозеф, – прошептал отец Майкл.
Херити сохранял спокойствие, но в глазах его появилось диковатое выражение.
– Разве это дьявол?
– Дьявол, – повторил отец Майкл.
Все с тем же хладнокровным выражением Херити произнес:
– Смилуйся, сохрани, защити тебя от гоблина, пока ты спишь, – на лице его опять прорезался волчий оскал. – Это слова Роберта Херрика, отец. Теперь ты видишь, в чем преимущества классического образования?
– В богобоязни тоже есть преимущества, – голос отца Майкла был спокойным и уверенным.
– Некоторых явлений мы боимся именно потому, что они реальны, отец, – сказал Херити. – Некоторые явления – это просто иллюзия. Например, твоя замечательная Церковь, ее добренькие слова и маскарадные обряды. Жалкое подобие свободной жизни.
– А ты свободный человек, Джозеф? – спросил отец Майкл.
Херити побледнел и отвел глаза. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону.
– Я более свободен, чем любой из вас. – Он осмотрел окрестности и уставился на Джона. – Я более свободен, чем Джон Гарреч О'Доннел вместе с тем ужасным, что он скрывает внутри себя.
Джон плотно сжал губы. Он почувствовал, как они судорожно подергиваются. БУДЬ ПРОКЛЯТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК!
– Есть одни иллюзии и другие, – продолжил Херити. – Уверен, мы все знаем это.
Джон продолжал смотреть прямо перед собой. Он чувствовал напряженное внимание с обеих сторон. Была ли это иллюзия, в конце концов?
– Жалкое подобие жизни, – повторил Херити, и голос его зазвенел.
Джон посмотрел направо, ища поддержки у отца Майкла, но священник продолжал смотреть себе под ноги.
– Ты находишь свои иллюзии удобными, Джон? – спросил
Джон почувствовал, как забеспокоился О'Нейл-Внутри. «Как я с этим справлюсь?» – спрашивал он. Было ли где-то место, где можно было это узнать? Он почувствовал, что постижение будет медленным… подобно, пожалуй, росту новой кожи. Неизменно постоянным, иногда требовательным, но никогда – назойливым. Оно присуще самому себе, и воспоминания были реальны.
Отец Майкл боролся со своим собственным дьяволом, разбуженным словами Херити. Хотя он знал, что эти слова были адресованы не ему, а бедной душе, идущей вместе с ними. Неужели в этом спокойном американце действительно спрятан безумец?
КАК МЫ ДОКАТИЛИСЬ ДО ТАКОГО? Этот вопрос мучал отца Майкла. Он вспомнил подвальную комнату в деревенской церквушке и фамилию Беллинспиттл, над которой смеялись янки. Это была его фамилия. Вспомнил чистую штукатурку на стенах – работу местного мастерового в угоду Господу.
Эти мысли давали отцу Майклу надежду на спасение в прошлом.
Белая, тщательно нанесенная штукатурка… Развешанные на стенах портреты в рамах – Иисус, Святая Мария, Матерь Божия, целая галерея служителей церкви, священный медальон на цепочке, задрапированный в красный бархат, в тяжелой раме под стеклом и с латунной табличкой внизу, с гордостью рассказывающей, что ее освящал сам Папа Пий.
В этом подвале стояли скамьи. Отец Майкл помнил, как его ноги не доставали до пола, когда он на них садился. Глаза его всегда натыкались на прибитую к впереди стоящей скамье дощечку: «Священной памяти Эйлина Метьюса (1896–1931). Любящие дети».
Каким далеким все это казалось теперь.
Джон был измучен молчанием своих спутников и даже их присутствием. Он хотел убежать, ринуться в поле, зарыться лицом в высокую траву и никогда больше не вставать.
Но Херити был слишком опасен!
«Все, что я делаю, он может увидеть. И увидеть от начала до конца».
– Ну что ж, пожалуй, мне не следует быть таким любопытным, – сказал Херити бесстрастным голосом, – буду следовать одной из заповедей.
У Джона пересохло в горле. Ему захотелось воды… или чего-нибудь более крепкого. Что у Херити в этом маленьком пластиковом кувшине? Он него часто несет виски, но он никогда не делится своими запасами. Джон отвернулся и увидел унылый силуэт мертвой сосны на горе. Дерево лежало на земле, и его обвивал плющ, похожий на одежду застывшей колдовской формы.
– Мы остановимся здесь, – сказал Херити.
Все послушно остановились.
Херити смотрел налево: его внимание привлек уютный домик всего в нескольких метрах от грязной дороги. На закрытой двери виднелась табличка: «Донки Хауз». Небольшой ручей шириной не более метра бежал мимо двери, тихо струясь по черным камням.
– Донки Хауз, – сказал Херити. Он снял ружье с предохранителя. – По-моему, прекрасно для таких, как мы, чтобы передохнуть. Разумеется, здесь никого нет. – Он перепрыгнул через ручей и заглянул в одно из окон.