Бег с барьерами
Шрифт:
— Да, Виктора она любила. Как плакала, когда его в армию провожала, будто знала, что он не вернется.
— Как же, нужна ему наша Тонька, когда он в Москве на дилекторской дочке женивши! К матери-то и то скоко лет носа не кажет, рожа бесстыжа.
— Потом-то она жалела, что ни за кого не вышла. Хоть бы дети были.
— Да, женихов в наших Лопушках две штуки крестом.
— И на фабрике бабий монастырь. Ясное дело — швейники.
— Раньше, бывало, с получки выпивши, идешь, и вдруг ее встретишь... — губы Саньки жалко задрожали. — И так стыдно станет! А теперь... — он безнадежно махнул заскорузлой пятерней.
Даля
— А помните, у Нади Павлик родился, — говорила молодая женщина, всем своим видом напоминающая изящно точеного черного ферзя. Гибкая талия, обтянутая тонким свитерком, длинная шея, узел темных волос, венчающий аккуратную головку. Уж не ей ли подарила Антонина югославские босоножки?
— Это летом было. Она на работу пришла. «Ну, — говорит, — поздравьте меня, девчонки, у меня внук». Мы смеемся. Какая ты бабка? Ты на себя в зеркало посмотри.
Надя встрепенулась, покраснела.
— Да, она мне с Павликом так помогала... И вообще...
— Надюшке она всегда заместо матери была, — вставила Варвара. — Вон и с квартирой как все ладно устроила. И Дашутку не обидела. Считай, пятьсот рублей подарила.
— Как это? — зашевелились за столом.
— А по страховке.
— Кака така страховка? А ну покажь, — колыхнула могучим телом Люська Кротова, без которой не обходилось ни одно лопушковское событие.
Даля Андреевна и раньше не любила Люську и не доверяла ей, но не было оснований игнорировать ее требование и потому пришлось протянуть ей розовый листок страхового свидетельства.
— Не. Ничего не выйдет, — категорично заявила Люська, капая рассолом на бумагу.
— Как? Почему? — заволновалась публика.
— Это не та страховка. По такой не дают.
— Но ведь завещание на меня составлено, — возмущенно наступала Даля Андреевна на Люську, будто именно она пыталась лишить ее наследства. — Сколько людей получает по страховкам после смерти родственников — я сама знаю.
— Получают, да не по тем страховкам. Эта ж от несчастного случая. Читай-ка лучше, — Люська сунула коротким пальцем в бумагу.
«...если в результате...
Дурнота подступила к горлу. Даля Андреевна безуспешно пыталась постичь смысл этой бумаги и уже обреченно знала, что Люська окажется права, потому что Люська всегда права, а ей, Дале Андреевне, всегда не везет.
— Я с этим делом вообще-то не сталкивалась, — авторитетно вступило в разговор фабричное начальство, — но, пожалуй, Людмила Васильевна права. Ведь Тоня умерла в результате болезни, а это не квалифицируется как несчастный случай.
— Даш, ты слышишь, что я тебе скажу. Даш! — тормошила Варвара остолбеневшую Далю Андреевну. — Не слушай ты никого, ты меня послушай. Я тебе тетя родная. Мы же с тобой одне на всем свете осталисси. Поезжай ты к себе. Город там у тебя большой, люди все умны, не то что здеся. Там тебе все и разобъяснят. И деньги заплатят. Пусть только попробуют не заплатить! Мы им тогда!
— Что?! — очнулась Даля Андреевна. — Выпроводить меня хочешь? А это видела?! — она сунула в сморщенное ненавистное лицо тетки фигу с острым наманикюренным ногтем. Публика дружно ахнула и отшатнулась.
— Хватит! Я и так долго молчала. Либеральничала. Себе, значит, все захапали, а мне эту бумажку подсунули? Ну, спасибо!
— Вона ты куда гнешь? — зашипела Варвара. — А ты за ей горшки носила?! А ты с ней ночи не спала? Вон ты у Надьки спроси, как все это было. Она даже уколы делать научилась.
— Бабушка, не надо! Тетя Даша! Я и так вам все отдам, — металась между ними Надя. — Бедная, бедная тетя Тоня!
Публика поинтеллигентней стала подаваться в сторону прихожей.
— А вы мне написали про это? Только телеграмму послали на похороны. Даже с сестрой не дали проститься!
— Как же, приехала б ты! Дождесси. Еще мать твоя жива была, ты и то носа не казала. Поросенка, бывало, зарежет — поперла на горбу доченьке. Телку продаст — деньги тож ей. Все ей. А она картошку выкопать не приедет. Сенокос, сама пора — она Алтуя сваво матери шваркнет: «Мама, у меня путевка». И покатила на моря-окияны.
От такой наглости Даля Андреевна только хватала ртом воздух, не находясь, что ответить.
— Ишь, раздобрела-то как в своем городе! — пихнула Варвара племянницу в грудь.
— Не смей! — взвизгнула Даля Андреевна. — Не смей меня трогать своими грязными лапами!
— Грязными, говоришь? Конечно, дикалонами не брызгамся, кудри не завивам.
Даля Андреевна не могла припомнить потом, как получилось, что они вцепились друг другу в волосы. Траурные платки сползли и упали на пол. Жидкая Варварина косица размоталась и крысиным хвостом билась из стороны в сторону. Что-то зазвенело, видимо, посуда на столе. Мелькали, не вызывая в тот момент эмоций, и намертво впечатывались в память, чтобы терзать душу потом, то подбоченившаяся на полкомнаты Люська Кротова, с интересом, как судья на ринге, следящая за поединком, то Надя с перекошенным от ужаса лицом, то дружный бабий вскрик и чьи-то слова: «Ах-ти, тошно, голова приставная отлетела!» По-видимому, в тот момент с головы Дали Андреевны упал шиньон (она обнаружила его утром истоптанным и истерзанным под диваном). Но в ту минуту, минуту боя, все это не имело значения, все загораживало красное ненавистное лицо тетки. И его надо было раздавить! Растерзать! Уничтожить!