Беда

Шмидт Гэри

Генри вспомнил предварительное слушание. «Многие ли из ваших учеников были свидетелями расстрела своей сестры? А может быть, у них на глазах вооруженные люди забирали их брата?» Как это он забыл?

– Вот откуда я знаю, как плакала твоя мать, – сказал Чэй.

Шины продолжали шуршать по дороге, и Генри отвернулся к темному окну.

Они пересекли границу штата Нью-Гемпшир, и поскольку Чэй ехал строго на дозволенной скорости – а это означало, что его обгоняли все машины, едущие в том же направлении, даже грузовики, – через шестнадцать минут они достигли моста, ведущего в Мэн. Генри много раз проезжал здесь

по дороге на курорты Кеннебанкпорта, где они отдыхали всей семьей. Но он ни разу не бывал на этом мосту ночью, когда огни фабрик внизу сверкали как протянутые вдоль берегов драгоценные ожерелья, а всю копоть, грязь и дым скрывала тьма.

Генри опустил веки.

И увидел брата – белого и неподвижного, на больничной кровати. Увидел трубки, прикрепленные к одной его руке. Увидел культю вместо второй и бинты, сквозь которые сочилась кровь. Увидел, как его брат дышит в такт с аппаратом позади изголовья. Увидел свою мать с расширенными, немигающими глазами. И отца, поднесшего руки к лицу.

Но вдруг это оказалась не его мать. Он узнал мать Чэя – и вокруг уже не было ничего белого.

И он услышал чужие крики.

Они ехали дальше в ночи.

Генри сидел, глядя в окно, и они проезжали одну развязку за другой, пока небо впереди не покраснело и высоко над дорогой не появились яркие огни. Генри увидел, как они отражаются в море, которое здесь вгрызалось в берег и местами подходило прямо к шоссе. Морская вода блестела, как черный обсидиан, и на ней лежали красные штрихи – отражения огней Портленда.

– Сейчас где-нибудь остановлюсь, – сказал Чэй.

Генри не смотрел на него.

– Я ничего не ел.

– Можешь не объяснять, – сказал Генри. И взглянул на часы. Почти десять.

Почему большие города ночью так прекрасны? – подумал он. Может быть, все дело в огнях, внезапно появляющихся из темноты? Они сияли недалеко от шоссе в зданиях, которые, наверное, были заняты страховыми или бухгалтерскими фирмами, но сейчас благодаря желтому, оранжевому и белому свету внутри выглядели чудесными и экзотическими. В них было столько роскоши и тайны, словно они только что возникли здесь по мановению чьей-то волшебной палочки.

Чэй притормозил на съезде с трассы, и Чернуха проснулась. Генри услышал ее лай, а когда обернулся, она уже потягивалась, выпятив свою заднюю часть – и с трудом удерживая равновесие.

Они въехали в Портленд, почти безлюдный в это позднее время, и свернули на Коммершл-стрит, чтобы и дальше двигаться вдоль береговой линии. Здесь народу было побольше. В небольших ресторанчиках и кафе ярко горел свет и играла легкая музыка. За столиками на улице ужинали пары – молодые и постарше. Генри опустил стекло и вдохнул пряный запах моря.

Он помнил все – хотя это и происходило при дневном свете. Помнил, как гулял по этой улице с семьей, из года в год заходя в одни и те же магазины сувениров, игрушек и снаряжения для кайтсерфинга, а иногда – поскольку его отец считал, что лучшего занятия в отпуск не найти, – и в букинистические лавки, просто чтобы проверить, не удастся ли случайно напасть на след очередного средневекового манускрипта с очередным «Ad usum». Помнил, как родители впервые разрешили ему отправиться в город только с Франклином и Луизой, и как мать просила, чтобы они за ним присматривали, и как Франклин сказал: «Генри вполне может сам о себе позаботиться. Он уже не маленький», и как от счастья он чуть не взмыл в воздух, потому что его старший брат сказал, что он может сам о себе позаботиться. Он даже не брал Луизу за

руку, когда они переходили шумные городские улицы, – он ведь уже не маленький!

Чэй доехал до конца Коммершл-стрит. Поглядел в зеркальце, потом быстро развернулся и покатил назад тем же путем. Он голодными глазами всматривался в рестораны.

– В конце улицы, перед поворотом обратно на Девяносто пятую, есть хорошая закусочная, – сказал Генри. – «Чаудер-хаус». Она должна быть еще открыта.

Чэй ничего не ответил. Они ехали медленно.

– Вон она, – сказал Генри. – И правда открыта. Стоянка там, подальше. Видишь?

Чэй въехал на полутемную стоянку и затормозил рядом с другим пикапом – ржавым, помятым и груженным старыми холщовыми сумками. Фары Чэя осветили рваный стикер на его бампере: «АМЕРИКА ДЛЯ АМЕРИКАНЦЕВ, ПОНЯЛ?» Чэй погасил фары, но не выключил двигатель. Его руки застыли на руле, а глаза не отрываясь смотрели в зеркальце заднего вида.

– Если ты думаешь, что к тебе выйдут принять заказ, можешь не надеяться, – сказал Генри. Он ткнул Санборна в плечо, чтобы тот проснулся, и взялся за ручку двери.

– Постой, – сказал Чэй.

Генри повернулся и выглянул в заднее окошко. Ничего. И тут он увидел, что к стоянке очень медленно ползет патрульная машина. Генри почувствовал, как рядом напрягся Чэй. Он почти слышал стук его сердца. Патрульная машина включила стоп-сигналы и еще больше замедлила ход. Чэй напрягся сильнее – казалось, он вот-вот взорвется. Да он на пределе, подумал Генри.

Потом стоп-сигналы потухли, и полиция проехала мимо.

– Подумаешь, полицейский, – сказал Генри. – У него нет никаких причин тебя останавливать. Разве что за тот твой дурацкий разворот в неположенном месте.

Чэй снял руки с руля и посмотрел на него, и Генри подумал, что, будь в кабине посветлее, он наверняка увидел бы сейчас такое же белое лицо, какое было в больнице у его брата.

– Полицейским не нужна причина, чтобы меня остановить, – сказал Чэй.

– Ага, – сказал Генри. И хлопнул Санборна по макушке: – Эй ты, соня! Есть хочешь?

– Принеси коктейль, – сказал Санборн. Хотя судить с уверенностью было трудно, потому что слова перемешались с зевком.

– Какой?

Молчание.

Генри вылез наружу и забрался в кузов. Чернуха уже извелась от нетерпения. Едва он отвязал ее, чтобы запихнуть в кабину к Санборну, она выдернула из его руки поводок, перемахнула через борт кузова и прыгнула прямо на Чэя – он тоже вылез, – подняв уши торчком, виляя хвостом, лая, пыхтя, скуля и визжа – и все только потому, что Чэй согласился их подвезти! Генри подумал, что она явно перегибает палку. Это было унизительно, тем более что Чэй стоял неподвижно, как скала, нахмурившись и подняв руки высоко над головой – хотя потом, словно приняв внезапное решение, опустился на колени и позволил Чернухе в абсолютном упоении облобызать ему все лицо, а сам в это время гладил ее тощие бока.

Генри еще никогда не видел, чтобы ее хвост крутился так отчаянно.

Он схватил Чернуху, наполовину затащил, наполовину забросил ее в кабину и захлопнул за ней дверцу.

– Лежать, – сказал он, и Чернуха снова поглядела мимо него на Чэя. – Лежать! – крикнул Генри, и поскольку Чернуха иногда хотела слушаться, она легла. Санборн, который умел спать несмотря ни на что, бессознательно повозился на сиденье и пристроился поближе к Чернухе – видимо, потому, что она была мягкой и теплой. Чернуха поглядела на Генри, потом на Чэя, потом опять на Генри. – Ты остаешься, – сказал ей Генри.