Баязет
Шрифт:
И повсюду была пыль, и в этой пыли копошились, как черви, турецкие нищие. С язвами на лицах, безглазые, безрукие, со страшными шрамами сабельных ударов, – кошмарное наследие побед султана. И каждый из них тянул к женщине руку, с варварским фанатизмом совал под колеса фургонов обрубки своих ног и рук, каждый выкрикивал одно и то же:
– Йа, хакк!.. О истина!.. О пророк!..
Раскрыв ридикюль, Аглая щедро и часто швыряла монеты. Сейчас ей было страшно чего-то и даже нелюбопытно. А когда фургон въехал в крепость, женщина не сдвинулась с места,
– Ну, что с тобой? Ты какая-то странная… Кто тебя так напугал?..
Он поцеловал жену в лоб, как целуют детей, и Аглая понемногу успокоилась. В киоске дворцовой мечети, куда провел ее муж, было прохладно, глаза невольно отдыхали на полинялой мусульманской мозаике. А в бутылке стояли цветы – они уже поджидали ее: цветы совсем незнакомые, нерусские, они ничем не пахли.
– Ну вот, ну вот, – сказал муж, потирая руки, – я рад…
Аглая вяло улыбнулась:
– Прости, но я попрошу тебя выйти. Мне надо помыться после дороги… Я вся в пыли!
Полковник ушел. Аглая стала мыться. Поливая на шею водой из кувшина, она машинально думала – ну отчего все так: перед мужем у нее до сих пор девичий стыд, а при Андрее она уже не боится своей наготы.
«Отчего все это?..»
– Ты можешь войти, – строго разрешила она, застегивая блузку. – Ну, я уже все знаю: тебя обидели, обошли… Не сердись на свою глупую женушку, но, может быть, это и не столь важно. В отставку ты выйдешь все равно с генеральским пенсионом. Может, это даже и к лучшему – надо же когда-нибудь поберечь себя.
– Хорошо бы тебе уехать, Аглаюшка, – неожиданно сказал Никита Семенович. – Красный Крест основан на бескорыстии, и Сивицкий, если я поговорю с ним, надеюсь, отпустит тебя обратно в Игдыр.
– Почему? – спросила она, удивляясь.
– Тебе здесь не место. И еще потому, что… Не хочу тебя пугать, но я старый солдат, и мне отсюда виднее, нежели наместнику из Тифлиса: Баязету предстоит перенести нечто ужасное. И прошу тебя: уезжай!
Аглая засмеялась, не разжимая губ.
– Нет, мой милый, нет. Я никуда не уеду… От тебя не уеду!.. – добавила она, спохватившись. – Мне даже начинает нравиться здесь. Этот потолок, эти стены, эти цветы… Нет, я останусь!
– Вздор! – резко сказал Хвощинский. – Все вздор… Тебе просто льстит, что ты единственная женщина во всем гарнизоне. Впрочем, – неожиданно покорно закончил он, – ты все равно останешься… Я этознаю!..
Прежде чем явиться в госпиталь, Аглая вышла из крепости и направилась в сторону казацких казарм – она уже проведала, где они находятся. Шла, не глядя под ноги, и улыбалась; томительно ей было и хорошо как-то…
У казарменной стены, на страшном солнцепеке, словно мертвецы или пьяные, полегли спящие казаки: пот покрывал их лица, над раскрытыми ртами буйно кружились мухи. Возле дверей сидел на приступочке пожилой казак, голый по пояс, с медным погнутым крестом на могучей
– Дружок, а где вторая сотня? – спросила Аглая.
Казак не спеша отложил сначала шило. Из-под корявой ладони, закрываясь от солнца, оглядел Аглаю с ног до головы, ответил певучим молодым голосом:
– А это, барышня, уж на што царь-государь и тот ни бельмеса не знает, игде теперича вторая сотня. Ушла вот позавчерась, да и… – Казак продернул вжикнувшую дратву. – Ушла, и поминай как звали! Вот возвернутся казаки, тогда расскажут, где были… А вам кого надобно?
– Поручика Карабанова, – упавшим голосом ответила Аглая, и сразу все как-то стало пусто и безразлично.
– И он с ними, – откликнулся казак. – Кавалер веселый. Что не так – нагайкой. А то и в зубы. Одначе по справедливости больше.
– Ну, спасибо. Извините…
Витая лестница привела женщину в низкое полутемное помещение с узкими стрельчатыми окнами; стены были покрыты позолоченным алебастром, и вдоль них тянулись ряды досок, на которых лежали раненые.
Сивицкий встретил ее суховато.
– Наденьте халат, – сказал он, познакомившись. – И на голову что-нибудь. Хорошо бы косынку.
Аглая накинула на плечи санитарный балахон.
– Что мне делать? – спросила она.
– Для начала приготовьте вон там постели. Скоро вернется из разведки сотня поручика Карабанова, и, наверное, будут раненые.
Аглая сразу как-то испугалась:
– Почему вы думаете, что будут раненые?
– А потому, сударыня, – вежливо ответил Сивицкий, – что на войне есть такой дурацкий обычай, когда люди стреляют один в другого.
Она стелила койку. «Может, для него. А может, нет». Взбивая плоские подушки, вздыхала: «Только бы не ему, только бы не он». Потом беспомощно осмотрелась: что бы сделать еще такое, чтобы сразу понравиться этому грубияну врачу?
Но дела не находилось, и Аглая, довольная, потерла ладошку о ладошку, как озорная девочка.
– Ну, что вы стоите, мадам? – спросил Сивицкий.
– А вы скажите, что мне делать. И я буду.
– Вычистите гной из раны вон того бородатого генералиссимуса. Наложите ему свежий фербанд. Потом, будьте любезны, вынесите горшок из-под того молодого генерал-фельдмаршала.
– Это разве тоже мне делать? – удивилась Аглая и розовым пальчиком показала на свою грудь.
– А кому же еще?
– Вот уж не думала…
– А вы, сударыня, – обозлился Сивицкий, – думали, что здесь вам придется танцевать мазурки с раненными в мизинец героями-поручиками?
– Но не выносить же горшки, – вдруг обиделась Аглая.
– Да, и горшки! Дамский патриотизм, который столь моден сейчас там… – Сивицкий ткнул пальцем куда-то вверх, – здесь этот патриотизм не нужен.
– Я ведь с чистым сердцем… – начала было Аглая.
– Именно так, – сурово продолжал Сивицкий. – Если вы с чистым сердцем решили прийти на помощь русским солдатам, то вы не убоитесь крови, дерьма и грязи.