Баязет
Шрифт:
— Войск у вас при себе нет. Чем мне поможете?
— Верностью.
Двое других беков поддержали этого:
— Клянёмся.
— Когда придёт время, покажете себя. Я разгляжу вашу верность. А ваши уделы верну вам.
— Мы не одни. Один из нас не дошёл сюда, он в Синоне. Но мысли его заодно с нами.
— И ему поможем, если в нужное время сослужит нам.
Стемнело. Внесли свечи, как бывало, когда принимали знатных гостей. Запахло воском, мёдом. Обезьянка завозилась, увлечённая игрой пламени.
Покосившись на свечи, Хазыр-хан сказал:
— О амир! Ты принял своих рабов, как гостей.
Тимур резко прервал его:
— Нет! Вы здесь не гости.
Он
— Вы мои сыновья. И что положено моим сыновьям, то и вам положено.
Он позвал Халиль-Султана.
— Довольно ютиться в сей юрте. Моих сыновей, ниспосланных нам аллахом, поведём в наш стан.
Тимур пошёл, тяжело хромая, к выходу, полой халата задев обезьянку, прижавшуюся у двери, и вышел к лошадям.
С факелами явились конные барласы.
Бекам подвели засёдланных лошадей, и по освещённой факелами дороге все поехали в стан.
Хазыр-хан говорил, счастливый, что за десять лет дождался сесть на хорошего коня, богато засёдланного, как в былые счастливые годы.
Бек говорил:
— Мы тюрки. Мы одной крови, о амир! Владей нами! Да будут наши земли крошками твоей земли. Только б сгинул лукавый Баязет. Ты глава тюрок. Твой родной язык и нам родной.
Тимур:
— Баязет тоже тюрок.
Хазыр-хан:
— Но не всяк истинный.
Тимур:
— Истинный тот, кто справедлив и добр.
Хазыр-хан:
— Запомню на всю жизнь.
Сбросивший колпак, но всё ещё облачённый дервишем, гермианский бек прислушивался и поддакивал.
Бывало время, лет за двадцать до сего, когда султан Мурад подозвал Баязета и сказал: «На твою голову снизошло счастье. Гермианский бек даёт тебе в жёны свою дочь». Слава о красоте той девушки была всеобщей. Восхваляли её ум. Её звали Давлет Хатун. Видя, что Баязет задумался, Мурад объяснил: «Не только красотой овладеешь: среди беков нет бека богаче гермианского. Нет удела завиднее, чем его удел. Радуйся, зять гермианского бека!» И она вошла снохой в семью султана Мурада. Нынешний бек гермианский ей родной брат. Но уже давно от неё отвернулся Баязет, поддавшийся голубоглазой сербиянке, взятой в жёны после Косовой битвы. А Давлет Хатун вошла в дом султана не только с караваном, привёзшим драгоценное приданое, она принесла Баязету небольшой свёрток. Развязав его, Баязет удивился: в шёлковом платке ничего не оказалось, кроме простой земли. Баязет вскрикнул: «Что это?» — и заподозрил насмешку или загадку. Но Давлет Хатун спокойно ответила: «Земля моих предков. Отныне её всю я принесла тебе». И он завладел полями и городами на той земле, изгнал исконных её хозяев, и вот потомственный бек той земли радуется, что снова едет на хорошем коне, на хорошем, но чужом.
Тимур был доволен: если беки, бывшие опорой в делах султана Мурада, перебегают от султана Баязета, надо осчастливить их, чтобы и прочие сюда сбегались. Ведь, устав от поборов и власти Баязета, их прежние подданные верят, будто природные беки вернут им прежнюю жизнь. Можно от имени этих нежданных сыновей писать воззвания и сулить посулы жителям далёких бекств, богатым городам благословенной Анатолии.
Под рёв ликующих труб беки сбросили ненавистные лохмотья и приняли одежду, которую надели на них Тимуровы вельможи, возглавленные Шах-Маликом.
Их посадили направо от Повелителя, где полагалось сидеть его сыновьям и внукам.
В широкий круг между пирующими под ворчание дойр вошли двое борцов, выставленных из воинов Абу-Бекра и Халиль-Султана, двух внуков Повелителя, двух сыновей Мираншаха. Силач Абу-Бекра, Великан, был тяжёлым, суровым. Силач Халиль-Султана уступал ростом,
Оба были наги до пояса. Оба закатали исподние тонкие штаны до колен, а плечи и спины смазали маслом.
Насмешливый Малышок дразнил Великана едкими шутками, тот сердился и кидался на увёртливого Малышка. Великану удалось сграбастать противника, но юркий Малышок выскользнул из опасных объятий.
Гости перешёптывались, заспорив: одни ставили на Великана, другие — на Малышка. Ставками были лошади, рабыни, серебро из добычи.
Великан попытался сорвать пояс с Малышка и тем его опозорить перед всеми. Малышок увернулся, и Великан едва устоял на ногах. Малышок, улучив мгновение, схватил Великана за шею. Великан выпрямился, и Малышок повис у него на шее. При этом нечаянным движением Малышок коснулся подмышек Великана. Тот взревел от смеха — Великан боялся щекотки. Теперь Малышок знал слабое место противника и дразнил, дразнил его, уверенный, что миг победы недалёк. Оставалось изнурять и сердить Великана.
Потеряв терпенье, рассерженный Великан всей силой и тяжестью кинулся на Малышка. Но не поостерёгся подножки и грузно рухнул навзничь. Малышок возликовал.
Тимур недовольно смотрел вслед ликующему победителю — Повелитель загадал на Великана.
Тогда незаметно для всех, забытая хозяином, на пир пробралась обезьянка, волоча за собой цепочку: она одна в темноте прибежала сюда вслед за людьми.
Подбежав к Хазыр-хану, она увидела Тимура, сидевшего наискосок от неё между блюдами, и пошла по скатерти к нему, согнув, как неживую, правую руку и тяжело припадая на хромой ноге.
Вышло столь похоже на Повелителя, что все, кто её заметил, замерли в ужасе или заслонились рукавами, чтобы скрыть опасный смех.
Но Тимур не видел её. Он смотрел вслед уходящему победителю. Хазыр-хан успел поймать конец цепочки, и обезьянкина прогулка закончилась.
3
Проходя верхней открытой галереей, висевшей над Бурсой, султан Баязет привычно косил глаз на тесноту города, где все здания, как бы ссыпанные сюда, к подножию дворца, казалось, громоздились одно на другое. И все здания, все строения сейчас, в озарении весеннего утра, выглядели не только обновлёнными, но и иными, чем обычно: стены казались золотыми, а балконы, своды, карнизы — работой искусного чеканщика, а загородные сады — коврами из розоватого румского бархата. Не город, а неизъяснимая сокровищница, словно вдруг распахнули её перед султаном в завоёванной стране, сваленная грудой несметная добыча. И весь он жил тысячами жизней, наполнявших его. Султанского уха достигало множество звуков и голосов, слившихся в единую песню, так сотни голубых дымков, поднимаясь там и сям, сливаются в единое небо, распростёртое надо всем городом.
После этого сияния тёмной пещерой показалась комната, куда он вступил: обитая тёмным деревом, с низенькими узкими диванами вдоль трёх стен, с красновато-чёрным ковром на полу, с громоздким, свисавшим с потолка деревянным светильником на тридцать свечей над низеньким, на уровне диванов, чёрным восьмиугольным столиком. Два окна светились в таких глубоких нишах, что на подоконниках, постелив тюфячки, можно было лежать, поглядывая вниз, во двор, через кованые прутья клеток, защищавших окно. Только через цветные стекла окон на ковёр падали и сияли многоцветные блики — алые, зелёные, жёлтые, как осколки стеклянных чаш.