Батумский связной
Шрифт:
Кузен».
Внимательно рассмотрев открытку, Ордынцев нашел на ней почтовый штемпель Феодосии с датой четвертого августа. Очень интересно, открытка из Феодосии, отправлена четвертого числа. Именно тогда Бориса и взяли в контрразведку по подозрению в убийстве Махарадзе. Не следует ли читать открытку так:
«Махарадзе прибыл третьего, наутро убит. Список турецких агентов, что был при нем, пропал. Кузен».
То есть не Кузен, а имя человека, который служит в деникинской контрразведке и работает на Вэнса, то есть на турок. Очевидно, между Феодосией и Батумом у турок
Как бы там ни было, эта открытка – единственное, что есть у Бориса, что можно предъявить Горецкому в Феодосии. Да, после смерти Лизы и Вэнса ему больше нечего делать в Батуме. Он вспомнил своего случайного собеседника в кофейне, который клянчил на косушку, и поморщился. Как бы не кончить тем же! Нет уж, он поедет в Крым. И разберется с Горецким, поможет ему найти предателя и этим снимет с себя подозрение в убийстве Махарадзе. А там займется поисками Вари.
Он открыл шкаф и обнаружил там военную форму, надо полагать, она принадлежала мистеру Морли. Френч был узковат в плечах, и рукава коротки, но в темноте авось никто не заметит. Зато бриджи пришлись впору – в бедрах Борис был узок, а поскольку бриджам положена была длина по колено, то и не видно было, что коротки. Борис надел еще чистые гетры, а ботинки и так у него были английские, форменные. Это оказалось очень удачно. Потому что обувь мистера Морли не подошла бы ему никак – несчастный задушенный переводчик имел маленькие, почти женские, ноги.
Борис сунул в карман френча бумажник Вэнса, свой «наган», а нож прикрепил к поясу. Жалко было оставлять такое отличное оружие, оно может ему пригодиться. Усмехнувшись, прихватил он и шелковый шнурок – на память. Бросив последний взгляд на тело Лизы, накрытое покрывалом, он осторожно приоткрыл дверь.
В коридоре по-прежнему никого не было, но голоса звучали близко. Вот пробежали несколько солдат, гремя ботинками. Борис дождался, когда они скрылись за углом, поглубже надвинул на лоб фуражку, которая тоже была маловата, и устремился следом. Поскольку от всеобщего переполоха все в миссии передвигались только бегом, вид бегущего офицера никого не удивил. На улице было совсем темно, Борис быстро миновал освещенные участки и скрылся за деревьями парка.
Вот показался каменный забор, белеющий в темноте. Забор был высокий, метра два высотой. Борис перешел на шаг и осторожно продвигался вдоль забора. Никакой колючей проволоки он наверху не заметил – англичане понадеялись на высоту забора, да и вообще были достаточно легкомысленны. Наконец Борис нашел то, что искал, – рядом с забором росло дерево, судя по шуршанию жестких листьев – магнолия. Она давно отцвела, сбросила белые цветы размером с тарелку и теперь отдыхала, дожидаясь следующего лета. Если бы такое большое дерево росло снаружи, англичане приняли бы меры, но поскольку магнолия росла внутри, никого не беспокоила ее близость к ограде.
Борис без труда взобрался на дерево, перебрался с него на забор и огляделся. Был виден вход, при нем – куча солдат, подъехали мотоциклисты. Очевидно, все были заняты отъездом грузинских представителей. Сочтя момент удобным, Борис повис на руках и
Долго блуждал он по городу. Прошло возбуждение от боя, и теперь Борисом овладела огромная усталость. К тому же смерть Лизы была на его совести. Разумеется, она сама хотела ему помогать, да и неоднократно давала понять Борису, что жизнью своей не дорожит нисколько, но все же точил душу Бориса настойчивый червячок: «Не уберег, не уберег…»
Боясь встречи с английскими солдатами, Борис пробирался к порту окольными путями, и к тому времени как он дошел до кварталов лавок и складов у самого моря, они все уже были пусты и никого не было на улицах, чтобы спросить дорогу. В некоторых оконцах, прикрытых ставнями, мерцал слабый свет – в Батуме народу много, а жилья мало, так что многие лавочники и живут в своих лавках, но никак нельзя было ломиться в лавку в английской военной форме – никто не откроет, да и под подозрение попадешь.
Борис устал до изнеможения, ноги гудели от ходьбы. Кружа между лавками, он потерял уже ориентацию, слышал только, как внизу шумит море. Он не заметил, как свернул в сторону и оказался вовсе уж в необитаемом пространстве. Его окружали длинные дощатые сараи без окон. Вокруг не было ни души. Наконец он выбрал закуток между строением непонятного вида и сваленными в кучу досками, лег прямо на землю, подложив под голову чурбачок, прикрыл лицо фуражкой и провалился в глубокий и тяжелый сон.
Глава восьмая
Борису снился Петроград, февраль семнадцатого. Он сидел в коридоре университета на подоконнике и зубрил римское право. До экзамена оставалось больше двух дней, а эта допотопная дрянь совершенно не запоминалась.
За окном раздалось громкое тарахтение. Борис обрадовался передышке и выглянул в окно. По улице ехал странный грузовик, за ним – еще один, набитый вооруженными людьми. Люди были самые разные – рядом сидели солдаты и студенты, солидные господа и серьезные, добротно одетые путиловские рабочие…
По коридору пробежал знакомый студент, крикнул на бегу, что в городе беспорядки. Потом прозвучало куда более грозное слово «революция».
Борис отложил учебник с облегчением – надо полагать, экзамена теперь не будет… Этот мелкий повод заставил его обрадоваться революции.
Все высыпали на улицы. Вдалеке раздавались редкие выстрелы, проходили группами и поодиночке расхлябанные солдаты в расстегнутых шинелях, у многих штатских были красные банты на груди.
Рядом посыпались и зазвенели вдруг стекла. Люди рассыпались в стороны, один Борис замешкался, пока не дошло до него, что это ударила пулеметная очередь. Все смотрели на него с уважением, будто это от смелости он стоял, не шелохнувшись под огнем, а не от глупости и неопытности.
Борис шел по городу, удивленно оглядываясь по сторонам. В воздухе было странное радостное возбуждение – чувство, будто начались какие-то неожиданные каникулы. Об экзамене можно было забыть надолго.
Он шел и понемногу, сквозь радость и опьянение свободой, почувствовал во всех почти встречных людях злую разнузданность. Начали бить витрины, грабить магазины, избивать целой толпой кого-нибудь одного, беззащитного, беспомощного. На каждом шагу стояли ораторы и говорили, говорили пламенными лживыми голосами – говорили откровенную льстивую ложь, бесконечно спекулировали красивыми словами – «народ», «Россия», «свобода»…