Бастард
Шрифт:
— Слава Господу Богу нашему, ты жив! Где ты пропадал, Жан? Я уже думал — тебя схватили.
Вот так! Уж чего я ни ожидал, только не такого развития событий.
И что отвечать?
У монаха строгое худое аскетическое лицо, небольшая аккуратно постриженная бородка, глаза умные, смотрят пронизывающе… так и хочется душу излить.
Получается, знает бастарда, и мало того, даже ждал. А в дневнике об этом не слова. М-да… отпираться и бить в грудь, крича, что я не Жан и далеко не бастард д’Арманьяк, смысла нет. Он же меня узнал…
— Не все прошло гладко…
— Ты уже знаешь, что случилось с твоим отцом?
— Да, падре… Он умер…
— Его подло убили. — Лицо старика исказилось от гнева. — Приказ убить отдал сам узурпатор. Без сомнений!
— Я знаю.
— Его накажет Господь! — Старик яростно вздел руку вверх, на лице промелькнула дикая злоба.
— Я не сомневаюсь, что так и будет, падре, но сейчас мне бы хотелось знать, что делать дальше. Все планы рухнули, — постарался я направить разговор в нужное русло.
Проклятия и кары небесные на голову Луи — это, конечно, хорошо, но желательно определиться с земными делами. Моими делами. Сам я в этом мире еще как младенец, а вот старик — знать бы еще, кто он, — может реально растолковать, что к чему, и направить на путь истинный. И желательно, чтобы этот путь не привел меня к плахе… или дыбе… черт, кто же он? И бастард ничего не собирается подсказывать…
Старик взял себя в руки и сказал:
— Я рад, что у тебя, как всегда, холодная голова. Ладно, обо всем потом. Сейчас я прикажу приготовить воду, омоешь чресла, потом поешь, и поговорим. — Старик открыл дверь, собираясь уходить, но обернулся и спросил: — Кстати, почему ты не назвал пароль у ворот?
— Я его не помню. Когда уходил из Лектура, упал с лошади и ударился головой. — Я показал на ссадину на лбу. — Многое вылетело из памяти. Даже с трудом вспомнил, кто я есть.
— Такое бывает, Господь поможет тебе все вспомнить. — Старик перекрестил меня и вышел.
Я присел на узкую кровать, стоявшую у стены, и осмотрелся. Аскетическая обстановка. Очень напоминает монашескую келью. Скорее всего, она и есть. Скромное распятие на стене. Грубо сколоченный стол и стул. На столе рукописная книга, прибор для письма и толстая восковая свеча в бронзовом подсвечнике.
Кто же этот старик?
Если размышлять логически…
Знает бастарда близко, обращается по имени и на «ты»…
Паука ненавидит реально, ненависть так и сквозит…
В приюте определенно — главный, а может, и не только в приюте. Это заметно по его властности… Смирением от него и не пахнет…
Ждал меня, даже на этот счет был приготовлен пароль; значит, есть реальный план.
А что гадать, пока все складывается неплохо… Вон даже союзник неожиданный нарисовался.
На всякий случай вытянул дагу из ножен, положил рядом и прилег на кровать.
Только сейчас почувствовал, как устал; спина, не привычная к долгим поездкам, задубела намертво. А то ли еще будет? До Арагона путь не близкий… кони да лошадки, основное средство передвижения, ёптыть, до паровозов — века и века…
Скрипнула дверь, и вошел старик. В руках он нес
Заметив обнаженную дагу, сказал:
— Ты здесь в безопасности, Жан, нет нужды осквернять обитель обнаженным оружием. — Монах поставил еду на стол и присел рядом на кровать. — Вставай, поешь, воду для тебя греют, монахи уже совершили омовения, так что придется подождать.
— Где мой слуга? — В миске оказалось вареное мясо с зеленью и чесноком, а в кувшине — удивительно вкусный шипучий, слегка хмельной напиток.
— Он ухаживает за лошадьми. Позже его покормят и устроят на ночлег. — Монах тоже налил себе в глиняную кружку из кувшина. — С каких это пор ты стал беспокоиться о слугах?
— Когда вокруг тебя одни враги, даже в слуге можно найти друга.
— Ты взрослеешь, мой мальчик, — одобрительно кивнул монах.
— Хороший у вас… — Я показал пальцем на кувшин и запнулся, не зная, как назвать напиток.
— Это да, — согласно кивнул монах. — Сидр в этом году удался на славу, отец Бартоломео — известный мастер на весь Арманьяк, жаль только страдает грехом невоздержания. Но хватит о пустом. Рассказывай, Жан.
Я прожевал кусок мяса, оказавшийся очень вкусной говядиной, отпил сидра и спросил напрямую:
— Я думаю, стоит начать с того, падре, что вы мне скажете, кто вы. Я многое вспомнил, а вот вас — нет.
— Неисповедимы пути Господни! — Старик перекрестился. — Я бы предпочел, чтобы ты забыл другие вещи. Я твой духовник. Имя мне Иаков, я приор ордена братьев-проповедников в этой провинции. Имя мое в миру нет нужды называть, да я его уже и сам забыл.
Ну вот… Потихоньку все начинает проясняться, хотя кто такой духовник, для меня все равно непонятно.
— А что вы делаете, падре Иаков, в этом приюте? — задал вертевшийся на языке вопрос.
По моему разумению, приор провинции — слишком большая шишка в церковной иерархии, чтобы находиться в каком-то захолустном приюте для паломников.
— Видимо, ты действительно многое забыл… — грустно покачал головой старик. — Я здесь, чтобы встретить тебя, оказать посильную помощь и при необходимости дать убежище. Я получил письмо с голубем от твоего отца, упокой Господь его душу и прости грехи, и сразу под видом инспекции выехал сюда. Теперь вспомнил?
— Смутно…
— По большому счету это уже не важно. Теперь расскажи о планах твоих. — Старик пристально посмотрел мне в глаза.
— Планы… — Я добавил сидра в кружки себе и доминиканцу. — А что вы, падре, сами знаете о моих планах?
— Жан, Жан… — покачал головой старик. — Ты каким был, таким и остался, хотя излишняя предосторожность — это не самая худшая твоя черта.
— Предосторожность сейчас жизненно необходимая черта, падре. Прошу вас ответить на мой вопрос.
— Насколько мне известно, ты должен был отправиться в Арагон, искать помощи у рея Хуана. Не так ли? И как ты понимаешь, сейчас это предприятие потеряло всякий смысл, мой мальчик. — Говоря это, старик перебирал косточки четок и не переставал смотреть мне в лицо.