Башня
Шрифт:
Но эта женщина, такая маленькая и хрупкая, высокомерная и холодная, казалась ему неприступной стеной — без единой бреши; может быть, оттого в нем и взыграло чувство противоречия? Может быть. Хотя — он в этом убедился уже через несколько часов — дело было не только в этом. Потому что до сих пор ему ни разу не снились женщины. Они, как правило, спали рядом. А эта?
Она могла, она умела быть домашней и уютной, но не для него. Для кого-то другого.
Но почему не я? Чем я хуже?
На него она смотрела свысока, хотя доставала ему макушкой ровно до подмышки.
— Я… —
— Да? — она выжидающе смотрела на него, но он понял, что она ждет не его слов, а когда же он наконец уберется.
— Я хотел спросить, как проехать к Останкинской башне? — сконфуженно пробормотал Кстин.
Мальчик — «кажется, она назвала его Валерой?» — оживился, но женщина не дала ему произнести ни слова.
Она снисходительно улыбнулась.
— О, это просто! Вам надо развернуться и доехать до ближайшего перекрестка. Там стационарный пост ГИБДД, спросите у инспектора, он объяснит.
— Спасибо вам большое, — Кстин поймал себя на мысли, что он даже поклонился. Должно быть, это выглядело смешно.
— Это вам спасибо, — ответила женщина и отвернулась, давая понять, что разговор закончен. Она включила передачу, и машина тронулась.
Кстин озадаченно почесал в голове и побрел к мотоциклу. Рациональная часть его сознания твердила: «Ну что ты делаешь, идиот? Что ты бросаешься на первую встречную москвичку, как зверь? Что в ней особенного? Что?! Попробуй-ка объяснить? Чем она тебе так понравилась?»
Ответов не было. По крайней мере, рациональных ответов.
Он мог бы возразить, что у нее прекрасный носик и восхитительная прядь золотистых волос, заправленная за нежное, розовое ушко…
Он мог бы сказать, что всю жизнь мечтал о такой женщине и что однажды уже испытывал подобное чувство — в цирке, когда ему было семь или восемь лет. Отец повез его в Москву, в цирк, и к концу первого отделения Кстин понял, что безнадежно и навсегда влюбился в гимнастку с обручами.
У нее было гибкое послушное тело и колготки в крупную сетку; лицо, ярко накрашенное какими-то блестками, чтобы их было видно с задних рядов, и волосы, туго стянутые на затылке. Маленькому Кстину она казалась невыразимо прекрасной. Он понял, что любит ее. Точнее — хочет всегда ее защищать, неважно от кого и от чего, просто защищать, чтобы она чувствовала себя с ним уверенно и спокойно. Конечно, в столь нежном возрасте сексуальное влечение еще не знает способов своей естественной реализации…
И долго еще потом,
И тогда из первого ряда встает ОН. На нем — черная атласная накидка (он видел такую у иллюзиониста); он снимает накидку, накрывает гимнастку и уводит ее за кулисы. Она шепчет слова благодарности, а он сохраняет мужественное молчание и крепко обнимает ее дрожащие плечи.
Детские фантазии… Просто фантазии. Да. Он и тогда это понимал, но… Они были такими настоящими… Не реальными, а именно настоящими. Хорошими фантазиями. Ну действительно, что может быть плохого в том, чтобы защитить женщину и ничего не потребовать взамен, потому что, защищая ее, ты и так уже получил все, что хотел?
С тех пор ему встречались разные женщины. Много и разные, но ни одна из них не была похожа на эту гимнастку; точнее, его чувства не были похожи на те, что он испытывал к виртуозной танцовщице с обручами.
Только сейчас это чувство его настигло — словно яркое и болезненное воспоминание из детства. И Кстин понял, что не в силах ему противиться.
Наверное, если бы у нее заглох двигатель, он толкал бы ее машину до самого дома и был бы этому рад. Но…
«Женщина должна входить в твою жизнь незаметно и естественно, как лысина. Вся эта романтика… любовь с первого взгляда и прочие глупости… Это пройдет вместе с юношескими прыщами. Вы должны заслужить друг у друга право быть вместе, иначе ни хрена не получится», — повторял отец. Батя всю жизнь проработал фрезеровщиком на заводе, но у Кстина никогда не было повода сомневаться в его житейской мудрости.
И тогда, в этот злополучный вторник, он не усомнился в правоте отцовских слов… Он просто о них забыл. На время. До воскресенья.
Кстин побрел к мотоциклу, ощущая запоздалый стыд. Если бы он появился перед ней голым, то не чувствовал бы себя так неловко, как сейчас, в этой дурацкой куртке… На этом дешевом мотоцикле…
Он мысленно рассыпался перед «ижачком» в извинениях.
«Забудь. Эта женщина никогда даже не посмотрит в твою сторону. В таких случаях обычно говорят: „Мы слишком разные“, и это еще самый мягкий вариант».
— Марина! — тихо повторил он, сел на мотоцикл и сунул руку в карман, чтобы достать ключи.
Пальцы нащупали тяжелый кусок металла. Он вытащил металлическую штуку из кармана. «Секретка»!
«О черт! Я забыл отдать ей секретку. Идиот!»
Кто-то рациональный, голосом, очень похожим на голос его отца, произнес: «Не городи ерунду! У нее должна быть запасная!»
Но это не было веской причиной. Даже если бы у Марины — это все, что он знал про нее, только имя, которое ему ужасно нравилось, — было сто запасных секреток, он все равно не усидел бы на месте.