Башня
Шрифт:
Было уже изрядно за полдень. Если ночевать на равнине, то отправляться надо сейчас. Найл поднес к губам флягу смочить горло перед долгим спуском.
«Берегись, Найл», — совершенно отчетливо прозвучал где-то рядом голос. Не успев глотнуть, парень, крупно вздрогнув, едва не выронил флягу. Вода попала не в то горло, и он закашлялся. Он подумал, что где-то сзади стоит мать. Оглянулся — никого. Даже выступа подходящего нет, чтобы укрыться. Найл находился посреди тропы, стиснутой с обеих сторон скалами.
Он упорно скреб взглядом зеленую низменность, простертую внизу, — кустарник, деревья. Ни
Обернувшись, Найл окинул тропу, по которой шел, и понял, что идти назад бессмысленно — некуда. Можно спрятаться на несколько часов в случайной трещине или утлой пещерке, так ведь все равно отыщут. Настоящего укрытия на голом ландшафте не было.
Оставалось либо торчать здесь, либо двигаться вперед. Найл сделал выбор, особо не колеблясь. Все же лучше действие, чем бездействие. Вскинув суму на плечи, Найл отправился вниз, к равнине, по медленно петляющей ленте тропы.
Едва определившись с решением, Найл почувствовал удивительную, граничащую с беззаботностью легкость. Он был молод и неискушен, ему не доводилось испытывать настоящего, темного, накопившегося с годами страха. Отец или дед, встав перед таким же выбором, и думать бы не стали; мгновенно обратились бы вспять и стали искать укрытия, не столько даже из страха, сколько из убеждения, что угодивший в лапы смертоносцев уже не жилец. Неискушенный Найл без особой опаски относился к возможности скорого плена. В не наступившем еще будущем у надежды было достаточно места.
Ведущая вниз тропа оказалась прямее, чем подъем с юга, но одновременно и круче, что в конце концов отразилось на голенях — те заныли. На одном из участков спуска море исчезло из виду, и беспечность Найла приослабла. И все равно бодрила мысль, что скоро он снова увидится с матерью и братом. Найл напрягал и напрягал зрение, неустанно выискивая в глубине зеленой низменности малейшие признаки движения. Уже не раз и не два на пути попадались места, вполне годные паукам для засады, и всякий раз при этом Найл обмирал в напряженном ожидании. Но вот уж как два часа истекло, и дорога стала более пологой, и до ближайших деревьев не более пары сотен шагов. Парень уже сомневался, не ошибся ли, полагая, что пауки догадываются о его приближении. Такая мысль принесла даже некоторое разочарование. Впереди теперь не просматривались ни развесистые кусты, ни большие камни, способные прикрыть собой достаточно крупное насекомое…
Не успел об этом подумать, как краем глаза уловил мимолетное движение и тут же грянулся оземь с такой силой, что дыхание перехватило. Мощные лапы, схватив, перевернули его вниз головой и вздернули в воздух, не давая отнять руки от корпуса. Увидев перед самым носом бесстрастно-задумчивые глаза и вздыбленные клыки, Найл завопил от ужаса. Он инстинктивно застыл в слепой надежде, что неподвижность как-нибудь уймет ярость твари.
Секундное замешательство сменилось странным спокойствием. Уверенность, может статься, появилась от некоего человекообразия твари. Она походила на краба с морщинистым стариковским лицом. Тело источало специфический, но не лишенный приятности мускусный запах. В выпущенном виде клыки смотрелись жутковато, в сложенном напоминали забавную пучковатую бороду. После нескольких ужасных мгновений, когда казалось, что клыки вот-вот впрыснут яд, до Найла дошло, что лишать жизни его не собираются. Найл своей неподвижностью дал понять, что не пытается сопротивляться.
Державший Найла паук поднял свою ношу повыше, чтобы его напарник мог пропустить паутину вокруг лодыжек. Шелк, еще влажный, был эластичен, упруг — сами волокна не толще травинки песколюба, — однако чувствовалось, что прочен он необычайно. Лодыжки пристали друг к другу так, что не разомкнуть.
Обезопасившись от возможного сопротивления, паук взвалил добычу себе на спину, придерживая передними лапами — теми, что покороче, — и рванул внезапно с места, да с такой скоростью, что у Найла перед глазами поплыло. Восьмилапый несся, подныривая, и парня при каждом новом рывке резко подкидывало. Временами казалось, что еще минута — и он соскользнет с бархатистой спины, но паук всякий раз, не сбавляя хода, тянулся передними лапами и поправлял ношу. Сзади неотступно следовал напарник с сумой Найла.
Найл часто наблюдал, как очумело чешет через пустыню паук-верблюд или фаланга, будто ком травы под ураганным ветром. Никогда не помышлял, что когда-то и ему придется видеть, как проносится перед глазами земля по полсотни миль в час. Найл пробовал смотреть на горизонт, чтоб поменьше кружилась голова, но бесполезно было пытаться удержать взор на одной точке — самое большее несколько секунд, — так она билась о паучью спину. В конце концов юноша закрыл глаза и, стиснув зубы, сосредоточился на том, чтобы как-то превозмочь неистовую тряску, от которой кровь молотом долбила в виски.
Он неожиданно забылся и так же неожиданно пришел в себя. Очнувшись, почувствовал, что кто-то над ним склонился и смотрит в лицо. Почти тотчас почуял знакомый запах волос. Его, крепко обняв, поцеловала мать. А вот и Вайг! Он помог брату сесть и поднес ему к губам чашку с водой. Во рту у Найла пересохло, в горле першило от пыли. Сделав первый глоток, он долго и сильно кашлял. Обнаружилось, что руки и ноги у него свободны, только кожа сильно натерта в местах, где, судя по всему, отдирали липкую паутину.
В голове постепенно прояснилось: видно, он на самом деле лишился чувств. Паук, на спине которого он так лихо прокатился — самый крупный из четверых, должно быть вожак, — стоял поблизости, взирая на своего седока бесстрастными черными глазами. Линия между ртом и сложенными челюстями-хелицерами напоминала чопорно поджатые губы. Ожерелье из глаз помельче смотрелось каким-то физическим недостатком, все равно что ряд блестящих черных бородавок. Восьмилапый даже не запыхался.
— У тебя как, хватает сил идти? — спросил Вайг.