Башня вавилонская
Шрифт:
— Врагов? — удивляются Цветы. — Насколько я понимаю, здесь у вас нет врагов.
— Вы мне льстите. Во всяком случае, я пришел узнать, не нуждаетесь ли вы в чем-то — в том числе, и в информации. Со вчерашнего дня наше положение несколько изменилось.
— Да, — говорят Цветы, и слегка сердятся. — Вы же лишили меня доступа к необходимой информации. Я понимаю, что у вас учения, и таковы правила — но я же не собираюсь играть со студентами! Вы делаете заявления в прессу, идет какая-то реакция — наверняка сейчас мой рабочий факс забит запросами от родителей и опекунов, а я ничего не могу сделать.
Полковнику очень хотелось наклониться и поцеловать женщине руку. Еще больше ему хотелось погладить эти темные лепестки, завернуть ее в себя, сказать «все будет прекрасно». После всего того шабаша, что на нее сегодня обрушился, после всего этого бреда, который успели развести в прессе — а ведь просочилось что-то неизбежно… она смотрит на него и делает вид, будто ничего не случилось, будто самой большой ее заботой является напрочь забитый рабочий факс…
— Может быть, вы хотите кофе или вина? — спросили Цветы.
— Кофе, если вас не затруднит, — со всей возможной признательностью ответил полковник.
Он не собирался работать ночью, да и вообще часов после десяти обычно уже плохо соображал, ранние сумерки нагоняли тоску и отбивали фантазию, а впереди была еще целая зима, здешняя зима, с ее заходами солнца к четырем часам, но в самом предложении было что-то более домашнее и интимное, чем в предложенном бокале вина. Хорошо пить вино с прекрасной женщиной, но вот это — округлые движения, легкие шаги Цветов, хруст меленки для пряностей, запах корицы и ванили, плещущиеся рукава, улыбка, хрупкая как яичная скорлупа желтоватая чашечка в ладони…
Очень трудно будет уйти отсюда — как из собственного дома, из щедро натопленной светлой комнаты в пустую промозглую ночь.
— Замечательно… — сказал он, и это правда было замечательно.
— Меня когда-то тренер научил, — улыбнулись Цветы, — Еще в прошлой жизни. Я тогда пила кофе редко — и хотелось, чтобы он был… запоминающимся.
— А теперь?
— А теперь он стал немножко рутиной. Но это всегда происходит, когда делаешь что-то только для себя. У вас здесь все очень уютно устроено, как я поняла — это была ваша идея.
— Моя. Поначалу было много споров. — вспоминать приятно. — Ведь на работе, в большом мире, сложно устроить себе идеальные условия. Особенно в нашей области. Во многих случаях просто нельзя. И вообще все боялись институционализации. И даже отчасти не зря, многое пришлось менять, подгонять. Но сама линия оказалась правильной — сначала нужно положить фундамент. Человек, освоивший специальность — он может потом работать где угодно. И не испытывать особых сложностей, об этом позаботятся профессиональные навыки. Но вот приобретать эти навыки легче, когда вся нагрузка — на тело, на органы чувств, на разум — осмысленна и целенаправленна. Когда в системе нет шума, в том числе и бытового.
Он говорил это не в первый и не в десятый раз, объяснял примерно одинаковым образом, но его редко слушали внимательно. Настолько внимательно, что понимаешь — сказанные тобой слова имеют значение, все до единого. Люди не умеют так слушать, а вот Цветы умели. Если за это надо сказать спасибо Сообществу, значит, спасибо… но другие не умели. Цветы — это Цветы.
Он говорил о начале, и сам
— Я и сам когда-то учился здесь, здесь было черт знает что, простите, но именно черти что на базе военной академии. Половина факультетов военная, все вперемешку, никому не было дела. Потом стало можно что-то менять.
Потом, когда Совет заинтересовался, кому доверяет оружие. Когда сочетание наплевательства с безнаказанностью выплеснулись на Кубе. Он до сих пор помнил поименно всю свою роту сопляков, это очень стимулировало отвоевывать каждое изменение, каждую поправку.
— Карибский кризис. Мне всегда казалось, что это не название, а эвфемизм.
— Эвфемизм… Вы точны и милосердны. Это были все наши ошибки, взятые вместе. Мы влезли со своей миротворческой операцией в локальный кризис власти, вот тут слово «кризис» будет уместным, без нас они разобрались бы за месяц-два, и превратили его в гражданскую войну. В самый худший вариант гражданской войны, в войну, которую ни одна сторона не может выиграть быстро… Общество пошло по швам — и думать не стоило пытаться скрепить его силой, а уж тем более извне. А мы ничего, ничего, ничего не знали. Мы не знали, кто стреляет в нас — и почему. Мы не знали, в кого стреляем мы и в кого должны стрелять. Мы не понимали, почему от нашего вмешательства становится только хуже. Мы теряли людей, люди теряли контроль над собой… но это все же личные чувства, а тысячи местных жителей, погибших потому, что над их головами воевали, что не было ни света, ни воды, ни снабжения, ни врачей — это статистика, от которой трудно отмахнуться. Мы тогда все ругали Совет, руководство операции, всех… голов полетело много. Но руководство тоже действовало во мраке — и даже не подозревало об этом.
Цветы смотрят сочувственно, кивают. Шелково блестящие черные лепестки с гранатовым отливом упруго неподвижны, плотно прилегают друг к другу. Вокруг них струится теплый, зеленоватый, слегка терпкий аромат. Кофе почему-то не помогает проснуться. Наверное, здесь слишком тепло, но не просить же открыть окно, ни в коем случае нельзя. Цветы могут простудиться.
— Я обратила внимание, что в воспитательной работе очень большое значение придается этическим аспектам, — говорят Цветы. — Это, как я понимаю, ваше новшество. Обычно акцент делается на дисциплине, формальных мерах.
— Боюсь, что мои коллеги и я в этом вопросе скорее солидарны с предками наших китайских друзей. Невозможно усторожить сторожей. Сколько уровней безопасности ни пристрой, какие выгоды не повесь пряником, каким страшным ни сделай кнут — но нельзя уберечься ни от ошибок, ни от злонамеренности, ни от равнодушия и некомпетентности, которое в нашем деле равны злонамеренности. Система может запроверять себя настолько, что перестанет работать, разложиться от безнаказанности, впасть в оба греха одновременно. Я это видел и вы наверняка это видели. — Редкий случай, усмехнулся про себя полковник: проповедуешь обращенному. — Что остается? Сделать сторожа честным — изнутри, насколько это возможно. Пусть он сторожит себя сам.