Башня страха
Шрифт:
— Один из моих людей доложил, — заговорил Король, — что Сулло отказался остановиться в Резиденции. — Резиденцией называлось место пребывания гражданского правительства геродиан. Она находилась в акрополе, как и Дом Правительства, примерно в полукилометре от него. До завоевания Кушмарраха то было здание главного храма Арама Огненного. — Он хочет поселиться в горах к востоку от города. Наверное, место, где встретили свою судьбу многие другие негодяи, внушает Сулло суеверный ужас.
— Посмотрим, проследим. Далее. Есть предположения — зачем Фа'тад вторгся в лабиринт квартала Шу? Или он просто хочет подразнить Кадо?
Атаманы
— Салом? Твои люди работают вместе с дартарами. Так что же?
— Пока ничего, сэр. Слишком мало времени прошло. Но, пари держу, ничего и не будет. Фа'тад чертовски скрытен. Даже дартарские командиры по большей части не понимают его. Порой он и сам себя не понимает. Что-то задевает его, будит воображение, он реагирует, как сорока на блестящую монетку — хватает ее и начинает играться. Право, он" похож на ребенка, который выдергивает нитки из штопки на штанишках, — ему просто охота посмотреть, что получится.
Старик слушал внимательно, не обращая внимания на боль, которая кусала его точно злая собачонка.
— После обсудим. Что еще новенького? Ничего? Тогда вернемся к старым делам. Мы продолжаем прежнюю линию — стараемся вести себя незаметно, затеряться среди населения Кушмарраха. Мы усыпляем оккупантов, убаюкиваем их — пусть себе думают, что время и постоянные разочарования сломили Живых. Мы вступаем в фазу, когда основные наши усилия направлены не на выступления против Герода, а на работу среди кушмаррахан. — Генерал поморщился: боль не отпускала его. — В скором времени станет возможной серьезная попытка вернуть наше законное достояние. Назначить срок не в нашей власти. Может, на следующей неделе, а может, через полгода. Но результат целиком и полностью зависит от нашей, подготовки. Когда наступит долгожданный день, мы поднимем большое восстание, о чем давно мечтают некоторые из наших братьев.
Указания следующие: смягчайте столкновения между угнетателями и нашими людьми. Направьте их энергию на определение возможно более широкого круга сторонников движения. Когда пробьет час, членов Союза будет недостаточно, нам понадобятся сотни и сотни людей. Оружие лучше вручать не незнакомцам, а надежным бойцам, чья вера и убеждения нам известны. Первые часы решат исход восстания. Мы должны надолго выбить неприятеля из колеи, не дать врагам затушить огонь в самом начале пожара. Мятеж должен разгореться мощным пламенем, чтоб ни Кадо, ни Фа'тад не смогли остановить его.
"К чему эта речь? — мелькнуло в голове старика. — Мои атаманы слышали ее бессчетное количество раз, она им оскомину набила».
— Я повторяюсь. Прошу прощения. Итак, вкратце. Мы накапливаем силы к дню, который наступит в недалеком будущем. Точную дату назвать не могу, но пройдет не больше шести месяцев. Мы готовимся и в то же время делаем вид, что как никогда далеки от мысли о восстании. И напоследок. Вы никому не имеете права говорить о приближении решающей даты. Никому, без исключений и извинений. Любой, кто проговорится, и любой, кто выслушает его, немедленно разделят участь бывшего атамана округа Хар. Тайна превыше всего. Это крайне важно. Все все поняли?
Атаманы не успели выразить свое согласие: в дверь громко постучали.
Старик раздраженно махнул бел-Сидеку, а остальным жестом велел отойти в сторону.
Бел-Сидек приоткрыл
— Мальчишка, лет десяти, принес вот это. Для вас, полагаю. Генерал взглянул на сложенный листок бумаги. С наружной стороны был нарисован воробей.
— Разверни. Поднеси ближе, чтоб я мог разобрать. — Он напряг глаза.
Кто бы ни был автор послания, он принял в расчет слабость старика. Буквы были очень крупные. Генерал перечел записку второй раз, перевел глаза на стоящего рядом бел-Сидека — старик не видел его, различал лишь какую-то фигуру.
— Ты был прав, атаман. Сейчас тот человек находится в Доме Правительства. — Он протянул записку бел-Сидеку. — Поступай как сочтешь нужным.
Бел-Сидек дважды пробежал письмо и погрузился в размышления. Дело не в том даже, что вражеский агент проник в Союз и достиг в нем высокого положения. Все куда серьезнее. Получается, что вина людей, которые кляли себя за поражение при Дак-эс-Суэтте и, дабы искупить эту вину, посвятили жизнь служению Союзу, весьма сомнительна. Служение их — лишь надменное принятие на себя чужих грехов, гордыня по сути. Неужели Кушмаррах пал из-за ничтожного подмастерья кузнеца, у которого сдали нервишки во время жалкого сраженьица, стычки, которую и битвой-то не назовешь?
Нет. Пусть даже так оно и было. Все равно — нет. Слишком много сил и чувства вложили в эту легенду высокопоставленные отпрыски знатных семейств. Нельзя разрушать ее. Легенда останется неприкосновенной. Но ведь что-то надо же предпринять. Проще всего — разделаться с этим человеком. Однако разумно ли выбрасывать полезный инструмент потому лишь, что он слегка поранил тебя? Почему бы не сохранить его и не использовать дальше — просто с чуть большей осторожностью?
— Атаман Хара еще не вступил в новую должность и не сдал дела по прежней. Не мог бы он отыскать в своем старом районе и одолжить мне дюжину надежных бойцов? Но только таких, о которых можно с уверенностью сказать, что к завтрашнему рассвету они забудут о событиях сегодняшней ночи?
Хадрибел уставился на бел-Сидека, с трудом сдерживая усмешку.
— Вам нужно несколько надежных ребят, или это репетиция речи в Совете?
— Мне нужны люди. — Бел-Сидек виду не подал, как задело его непочтительное отношение Хадрибела.
Хадрибел взглянул на старого Генерала:
— Сэр?
— Ступай, атаман. Промедление смерти подобно.
— Слушаюсь, сэр.
Хадрибел остановился у двери, поджидая бел-Сидека. Тот задержался на минуту, но Генерал больше ничего не сказал, и они вдвоем вышли на улицу. Бел-Сидек с трудом поспевал за новым атаманом Хара.
Чуть погодя Хадрибел вдруг прозрел.
— О, простите меня. Как ваша нога?
— Беспокоит последнее время: столько ходить мне противопоказано.
Подразумевалось, что это из-за старика, из-за особых с ним отношений, у адъютанта его столько хлопот.
Хадрибел не выразил ни малейшего сочувствия.
— Что, собственно, происходит? Старик-то, похоже, в курсе.
— Да.
— Большой секрет?
— Да. Еще вопросы?
— Вам не кажется, что не мешало бы и меня посвятить?
— Нет, это было бы неуместно. Генерал и так думает, что об этом деле знает слишком много народу. Слишком много — значит кто-то, кроме него.