Башня птиц
Шрифт:
– Еще чего!
– возмутился Егор, увертываясь и размахивая палкой.
– А ну, пошли отсюда! Нечисть проклятая, лешаки!
– А сам-то кто! Сам-то кто!
– загалдела толпа.
– На себя погляди!
– Ну и что? Обычная человеческая внешность. А вы уж точно - лешаки.
– От лешего и слышим!
– захохотали вокруг.
– Ты уж полегче, братишка! Негоже родственникам грубить.
– Ладно, - сказал Егор, - мы еще поговорим. Найду я на вас управу.
– А вот и не найдешь! А вот и не найдешь!
– Ладно, - повторил
Внутри он растекся по ветвям, сбросил листья, замедлил движение соков и стал ждать весны.
Было темно, тепло и уютно. Егор чувствовал, что существует, и больше ничего не надо было ему, только лежать, ни о чем не думать, медленно ожидая весны, когда можно будет раскрыть почки и начать расти вверх и в стороны, ожидая того времени, когда прилетят птицы и поселятся на нем, как на карнизах башни, и запоют свои песни на понятных ему языках. Он знал, что так будет, и поэтому ждал спокойно и терпеливо.
Что-то дотронулось до его бока. Он шевельнулся и лениво подумал о том, что это, наверное, дятел стукнул клювом, но не испугался. Дятел казался продолжением его самого, как и личинки жуков, что зимовали под корой.
– Егор!
– услышал он зовущий его голос и зашевелился, не размыкая глаз.
– Вставай, Егорушка, - услышал он снова.
– Разве уже весна?
– спросил он и не узнал своего голоса.
Открыл глаза и увидел, что он вовсе не дерево, а человек. И лежит он на мягкой шкуре, на полу, возле печи. Над ним склонился бородатый мужик в красном колпаке, надвинутом на лоб, и тормошил его.
И Егор вспомнил, что заснул на берегу, и понял, что его подняли и принесли сюда. Он окончательно стряхнул с себя сон, сел, осмотрелся. Был он одет в широкую меховую рубашку, штаны были новые, тоже меховые. Он провел руками по телу, нигде ничего не болело, не ныли руки, не саднили ноги, не кружилась голова. Он был молод, здоров, быть человеком показалось ему самым приятным на земле.
– Спасибо, - сказал он и радостно улыбнулся.
– Ишь, благодарствует!
– засмеялся кто-то наверху тонким голосом.
Егор не смутился, поднялся на ноги, протянул руку рослому мужику.
Одет тот был старомодно. Не то армяк на нем, не то зипун. Егор слабо знал старинную одежду и точно определить не мог. Мягкий колпак с белой выпушкой, рыжая округлая борода, белая косоворотка.
– Спасибо вам, добрые люди, - повторил Егор.
Мужик добродушно улыбнулся, но руки не подал, отошел к окну, сел на лавку.
– Ишь, руку тянет!
– сказал кто-то сверху.
Егор стоял в маленькой избе с неотесанными стенами. Узкие окна, затянутые чем-то мутным, стол, лавки по краям, у двери большая печь, сложенная из плитняка. На ней сидел замурзанный мальчонка и, болтая ногами, высовывал язык, корчил рожицы Егору.
– Как называется эта деревня?
– спросил Егор.
Мальчонка закатился в хохоте, задрав пятки к потолку.
– Чо говоришь?
– басовито переспросил мужик.
– Какая еще деревня?
И
– Ладно, - сказал Егор.
– Вы мне хоть дорогу укажите. Отдохну немного и уйду. Мешать не буду.
– Нет от нас дороги, - спокойным басом ответил мужик.
– Так что же, мне у вас оставаться прикажешь?
– А чо, оставайся, коль хочешь!
– сказал мужик и отвернулся, глядя в мутное окно.
– А если не хочу?
– А чо, уходи, коли так. Тайга большая, всем места хватит.
– Дела-а, - протянул Егор.
– Куда же мне идти, если я дороги не знаю.
И тут мужик внезапно обернулся, подался всем телом к Егору, выбросил вперед правую руку, наставил на Егора указательный палец и быстро проговорил писклявым голосом:
– Ведомы тебе дороги, ведомы, ведомы, ах, ведомы!
А Егору послышалось в скороговорке: ведь мы ведьмы мы! И мужик совсем потерял солидность. Он заломил колпак на затылок, встал на четвереньки и заскакал вдоль стены, гримасничая и приговаривая визгливо:
– Шивда, вноза, шахарда! Инди, митта, зарада! Окутоми им нуффан, задима!
И в ответ закатывался в хохоте мальчишка на печи.
– Ну чо, боязно?
– спросил мужик, поднимаясь.
– Нисколько, - вздохнул Егор и сел на шкуру, поджав ноги.
– Что паясничаешь-то? Я ведь не шучу.
– Ну, так напугаешься, - уверенно сказал мужик и встал во весь рост против света.
И стал уменьшаться, уплощаться, утончаться, деформироваться и искажаться. Егор невольно отпрянул к печи. Тяжкая болезнь скручивала мужика, коробила его тело, то вытягивала по спирали, то сжимала в бесформенный комок, вздувалась голова и втягивалась в туловище, ноги укорачивались, шли винтом, слипались в одну толстую ногу, а на груди прорезывался большой зубастый рот и из него высовывался розовый язык, словно дразнился. Мальчишка на печи всхлипывал от восторга, и, отведя взгляд от мужика, Егор увидел, что и тот также деформируется, расплывается мутным пятном по печи, как амеба, превращаясь неведомо во что, неизвестно как...
Егору хотелось выскочить из избы, но он заставил себя сидеть на месте и смотреть на все это, преодолевая приступы тошноты и жалея только о том, что нет при нем топора и нельзя сжать его топорище, чтобы хоть немного обрести в себе уверенности.
Между тем формы мужика постепенно организовывались, успокаивались продольные волны, коробившие его тело, застывали расплывчатые формы, и Егор увидел старика. Маленького, сморщенного, с длинной неопрятной бородой, одетого в мохнатую шкуру. Старик попрыгал на одном месте, словно утрясая свое тело, мигнул сразу обоими глазами и осклабился в беззубой улыбке.