Башня Постоянства

фон Лефорт Гертруд

Герцог на миг оцепенел. Но в ту же секунду в нем вскипел гнев.

– Мне очень жаль, сир, что я не явился перед вами в траурном платье, как некогда маркиз де Монтеспан явился перед вашим предшественником.

Лицо короля сделалось серым, как пепел, смертель­но раненная гордость его коршуном взвилась вверх.

– А помните ли вы, сколько времени маркиз де Монтеспан после этого провел в Бастилии? – спро­сил он ледяным тоном. – Нет, вы не помните. Ну что ж, у вас будет возможность как следует подумать об этом. – И, повернувшись к маркизе: – Я слышал, сударыня, вам отказывают в абсолюции,

настаивая на вашем отъезде из Парижа, – я не стану чинить вам препятствий – поезжайте туда, где Церкви угодно вас видеть.

С этими словами король, не прощаясь, покинул опочивальню. Когда за ним закрылась дверь, маркиза в изнеможении опустилась в кресло и закрыла лицо сво­ими маленькими ручками, ставшими вдруг такими бес­сильными.

– Это конец… – выдохнула она. – Это конец. Ах, зачем вы заговорили о маркизе де Монтеспане!

– Я должен был заговорить о нем много лет назад, Ренет, – ответил герцог. – Я должен был помочь тебе защитить нашу любовь. Но я не помог тебе. Я принял участие в этой постыдной сделке. Прости меня!

Он вновь невольно перешел на «ты», но она не за­мечала этого, продолжая причитать:

– О, эта проклятая поездка в Эг-Морт! Я сразу по­чувствовала перемену, как только вы вернулись. Что же там с вами могло произойти?

– Произошло вот что, Ренет, – отвечал герцог, – Я встретил там человека, который за правду своей жизни пожертвовал всем и готов терпеть любые стра­дания, в то время как мы пожертвовали правдой на­шей жизни ради внешнего успеха и блеска. Но с этим навсегда покончено – разве ты сама не чувствуешь осво­бождения?

– Освобождения? – повторила она, как эхо. – Освобождения?.. Да неужели ты не понял, что имел в виду король, говоря о Бастилии?

– Понял, – серьезно ответил он. – Я все понял. – Произнося эти слова, он с удивлением обнаружил, что страх перед заточением исчез.

Она изумленно смотрела на него широко открыты­ми глазами.

– Король не пощадит тебя! – запричитала она вновь. – Я знаю его, он всегда ненавидел тебя, потому что знал о том, что было между нами!.. Ах, все, что он делал для меня ради тебя, родилось из этой ненависти, постоянного чувства, что он должен платить тебе неус­тойку за утрату меня, – ведь он слишком горд, чтобы просто отнять меня у другого. Теперь, когда он отрекся от меня, он не станет утруждать себя излишней дели­катностью. Ты должен уехать! И немедленно, если хо­чешь вовремя добраться до границы.

– Да, я сегодня же отправлюсь в Эг-Морт, – спо­койно произнес он.

– В Эг-Морт?! – вскричала она в ужасе. – Ты хо­чешь отправиться в Эг-Морт? Да неужели же ты не понимаешь, что потеряешь последние крохи драгоцен­ного времени?

– Напротив, – ответил он. – Я как раз и хочу ис­пользовать последние крохи драгоценного времени.

Она смотрела на него в немом ужасе. Потом взгляд ее изменился – еще час назад эта перемена лишила бы герцога рассудка, но мир за этот час неузнаваемо пре­образился. Маркиза вдруг бросилась к нему на грудь.

– Не покидай меня! – молила она. – Ведь я, в сущ­ности, всегда любила только тебя одного!

Он мягко высвободился из ее объятий.

– Ренет… – сказал он. – Туда, куда лежит мой путь, я не могу тебя взять. Я могу лишь простить

тебя, как и ты должна простить меня.

Мы приближаемся к концу этой истории, о кото­ром, однако, следует говорить с особой осторожностью, так как смысл последних событий был очень по-разно­му истолкован, чтобы не сказать – искажен.

Поездка герцога была похожа на бегство: он вос­пользовался самым невзрачным экипажем, отказался от какого бы то ни было сопровождения и ехал только ночью.

Как и в прошлый раз, он приблизился к злополуч­ной тюрьме Эг-Морта ранним утром. Башня возвыша­лась над унылой местностью, угрожающе подняв свою вершину к небу, и казалась еще более мрачной и оттал­кивающей, чем тогда. Но на сей раз герцог ощутил вдруг тихую симпатию к этой скорби, объявшей все вокруг. Чувство внутренней принадлежности к ней исполнило его, он готов был принять ее – и готовность эта уже по­чти переросла в какую-то таинственную радость.

Когда он вступил на мост, перекинутый через тем­ные, неподвижные воды крепостного рва и ведущий к входу в башню, он увидел перед дверью крытую дере­венскую повозку. Комендант стоял рядом с кучером, которому, очевидно, давал какие-то указания. Заметив герцога, он поспешил ему навстречу.

– Герцог! Слава Богу, что вы вовремя подоспели с королевской грамотой! – воскликнул он. – Я как раз отпускаю Марию Дюран, последнюю из наших узниц. Я держал ее до этой минуты для порядка – то есть что­ бы получилось, что я все же действовал согласно воле короля.

Герцог поприветствовал коменданта, ничего не ска­зав об ожидаемой им королевской грамоте, и выразил желание увидеть Марию Дюран. Они подошли к повоз­ке, комендант подал знак кучеру, чтобы тот откинул верх.

– Я велел поднять верх, потому что она уже не мо­жет видеть солнце, – пояснил он. – Все, кого мы отпус­тили, были почти слепы после стольких лет, проведен­ных в полутьме.

Мария Дюран полулежала в повозке, которой по­пытались придать некоторое удобство с помощью не­скольких охапок соломы. Глаза ее были закрыты, лицо выражало изнеможение и безучастность ко всему происходящему, как будто силы ее вдруг иссякли перед са­мым концом испытания, оказавшегося ей не по плечу.

– Мария Дюран, – обратился к ней комендант. – Здесь герцог Бово. Вы помните, он тогда пришел не как ваш собрат по несчастью, а как ваш освободитель.

Она не отвечала. Теперь, когда нескончаемые муки были позади, на нее, очевидно, страшной тяжестью нава­лился весь ужас сознания ее растоптанной жизни. Она почти сердито отвернулась.

– Она уже знает, что вы католик, – сказал комен­дант извиняющимся тоном.

Герцог хотел возразить: «Но я вовсе не католик, я – вольнодумец!» Однако он не успел произнести этих слов: его вдруг озарило изнутри ослепительным светом – вне­запно родившейся верой в существование Бога.

– Мария Дюран, – молвил он, не скрывая своего по­трясения, – я действительно христианин-католик и, как католик, виновен в вашей судьбе. Можете ли вы, несмот­ря на это, дать мне вашу руку?

Она молчала, видимо совершенно разбитая и раз­давленная. Вдруг герцог заметил, что слепые глаза ее открылись, рука ощупью нашла его голову.