Башни Латераны
Шрифт:
Смирись.
Смирись.
Арнульф открыл глаза.
Не заметил, что закрыл.
Руки дрожали. Он сжал их в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, выступила кровь.
Нет.
Я не из-за этого воюю.
Не из-за вина.
Не из-за матери.
Не из-за отца.
Но вспомнил ещё.
Элизабет. Светлые волосы, смех, похожий на звон колокольчиков. Единственная, кто смотрела на него не с жалостью, а с восхищением. «Ты будешь великим, Арни. Я знаю».
Гартман увидел её на балу. Захотел. Взял. Через месяц бросил.
Она ушла
Дядя Рейнхард. Которого Гартман обвинил в измене — ложно, чтобы забрать земли. Казнён. Голова на пике.
Младший брат Конрад. Которого насильно отправили в монастырь — «чтобы не мешался, не претендовал».
Десятки маленьких унижений.
Насмешек.
Пренебрежения.
«Маленький Арни. Бедный Арни. Никчёмный Арни. Думает, что он принц. А он никто».
Арнульф резко встал, прошёлся по шатру.
Хватит.
Хватит вспоминать.
Я воюю не из-за этого.
Он остановился, сжал кулаки.
Я воюю, потому что он разрушает королевство.
Потому что он продажен.
Потому что он не готовит страну к войне с демонами.
Потому что он слаб, жесток к невинным и мягок к виновным.
Потому что…
Он осёкся. Я — оправдываюсь? Зачем? Перед кем? Даже если бы я просто хотел отомстил — кто мне возразит? Идите к черту, я имею право мстить! Имею право! Я хочу посмотреть ему в лицо, когда он поймет, что я одержал вверх, хочу припомнить ему все, хочу видеть как он умоляет о милосердии, потому что милосердия во моем сердце нет. Хочу, чтобы он знал что был никчемным правителем, ужасным мужем и отцом, отвратительным кузеном… и еще — не умел воевать. Так что даже если я хочу отомстить… я имею на это право.
Он выдохнул. Успокоился. Не только месть и несколько месть. Будущее государства стоит на кону. А то что при этом получится и уничтожить толстого борова Гартмана — приятное дополнение.
Арнульф развернулся. Вернулся к столу. Сел. Взял перо. Обмакнул в чернильницу. Начал писать приказы.
Разведке: Выяснить, кто такая «Безымянная». Откуда. Кто её союзники.
Теодориху: Ускорить подготовку ритуала. Если можно раньше трёх дней — сделать.
Изольде: Продолжить переговоры с главами гильдий. Пообещать что угодно.
Эрвину: Готовить штурмовые отряды. На случай, если ритуал не сработает.
Он писал быстро, чётко, без ошибок.
Как всегда.
Как человек, который знает, что делает.
Как король.
Снаружи ветер трепал знамёна.
Чёрно-золотые.
Цвета нового мира.
Или старой мести.
Он закончил последний приказ, отложил перо.
«Я помилую тебя»
Ты не помилуешь меня, кузен. И я тебя — тоже.
Глава 19
Глава 19
Вардоса просыпалась неохотно, с натужным скрипом старых тяжёлых ставень и тяжёлыми вздохами каменных улиц. Было ощущение, будто и сам город устал ждать — устал быть крепостью, устал держать лицо для вражеских разведчиков за дальними холмами. Проснуться полностью он не мог: ночь
На крепостных башнях часовые начали гасить масляные светильники, в свете занимающейся зари уже был виден лагерь врага, еще одна ночь прожита, враг не пытался прокрасться ночью к стенам города, слава Архангелу и Пресвятой Триаде.
Город ещё не шумел — он как будто прислушивался. К далёким выкрикам за стенами: где-то у южных ворот мужской голос прорывался сквозь стражу — ругательства, мольба, усталый плач ребёнка, который цеплялся за фартук матери и просил пить. На площади у центрального колодца, в утренней тени толпились первые старики и женщины с вёдрами, старый пёс тёрся у ног магистратского писаря: прежний пёс, прежний писарь, но разговор у них — новый, настороженный, о войне и осаде о том, хватит ли сил дотянуть до зимы и о том, что сделает молодой король с городом, буде не удастся его удержать.
Запахи тоже были другие. В прошлой жизни, совсем недавно, на рассвете город пах хлебом, горячей овсяной кашей, сладким ароматом манили булочные, теплой карамелью тянуло от маленьких домиков, где делали леденцы, из таверн и открытых лавок где продавали готовую еду — пахло жаренным мясом и травами. Теперь же ничего этого не было, и если где-то и раздавался запах съестного, так только на монастырском дворе где монахи готовили благословенную похлебку. На всех ее конечно не хватало, да и порции были небольшие, однако никто не жаловался, молча протягивали миску, скороговоркой благодарили Триаду и Святой Престол и быстро уходили в сторону. Святые отцы и так раздавали еду бесплатно, чего от них еще требовать? Разве что помолиться о том, чтобы войска под стенами да на холмах растворились в воздухе, городские двери наконец открылись и город вернулся к своей прежней жизни…
Остатки тумана уже сбивались к городской стене, когда к колодцу начали стекаться новые люди. Здесь, около каменной кружевной ограды, было всегда чуть прохладнее и тише: из глубокой шахты тянуло сыростью. Вардоса хоть и стояла на берегу реки, понимала: вода из колодца и вода из реки — это две разные воды. Воду из реки старались не пить. Вода из колодца была чистой и свежей, в то время как вода из Варды не отличалась ни тем, ни другим, да и люди Арнульфа стояли и выше и ниже по течению… мало ли что в воду бросали, давеча вон покойник проплыл, а сколько в реке на дне лежит?
Первой к колодцу стояла старая трактирщица Хильда, с ведром, перевязанным тремя ремнями: привычным движением она встала чуть сбоку, чтобы солнце не било в глаза, и поставила одну руку на бедро, выжидая. За ней — молодая ремесленница с двумя оцарапанными мальчишками, юркими, как крысы, без обуви. Мальчишки тут же начали пререкаться, кому держать второе ведро, а кто должен стоять в очереди «по заслуге».
— Молчите, — бросила им мать — так, будто больше и не было у неё слов.
К полудюжине душ прибился медник с печальной физиономией, сухощавый, в простом зипуне, рядом с ним стояла его дочка, тоже держала в руке пустое деревянное ведро.